— Я из Георгиевска, — вызвался Шаповал, — вы что, ищете земляков, что вам так интересно, кто откуда?
— Да как же не интересно, когда в Георгиевске же все мое дело. Быки там, за которых я просил Калинина, гуляют в продкоме.
— А! Как же они попали туда?
— Да не сами попали, а отвели добрые люди.
— Как?
— Расскажу вам, товарищ, а вы посоветуйте... Убили у меня белые сына, а я с дочерью батрачил, все только и ждал, чтобы он пришел да чтоб завели мы хозяйство.
Вот когда убили его, я ждать перестал — и в комбед на Невинке. Так и так, товарищи: сын погиб, дочь девка— замуж пора, и нечем жить. В комбеде товарищи и говорят: хутор есть, из которого выкурили одних, вот и бери его. Я и поселился. Жить — живем, а сами работаем: я на советской маслобойке, а дочь на станции. Заработали на быков, купили пару, думаю: ну, теперь можно и хозяйствовать. И тут бы пахать, а тут налог. Станичный совет подстроил так, что я с самого начала должен платить. А платить чем? Туда-сюда... Не признают ни милости, ни жалости. Угнали быков. Я — в комбед, а в комбеде говорят: и наши дела плохи, жмет исполком. И посылают: езжай к Калинину насчет нашего дела, что притесняют опять иногородних казаки, и попросишь насчет быков. Товарищ Калинин, спасибо, все разобрал и велел написать мне приказ возвратить быков. Вот теперь еду да и думаю: эх, получить бы худобу да успеть вспахать!
Шаповал тряхнул в сторону крестьянина головой.
— Эх, дядька! Такое дело мы и без Калинина распутали бы. Напрасно в партийный комитет в городе вы не зашли.
— Да кто ж знает, что в силе комитет...
Крестьянин почему-то тяготел больше к Русакову
и обратился опять к нему.
— Ну, а как же, товарищ, если и на приказ в продкоме не посмотрят? Так и советуете в комитет ткнуться?
Русаков плохо представлял себе увязку отношений между различными органами власти в провинции и поглядел на Шаповала, но размашистый доброволец— восстановитель советской промышленности, поддержав в батраке дух участливым замечанием, направился куда-то из вагона.
Пришлось Русакову войти в заботу неудачного землероба.
— Этот товарищ, что сказал насчет комитета, знает в городе всех комиссаров, и если приказ не подействует, он поможет. Пойдите сперва в продком или кому там написана ваша бумага и передайте ее, требуя своего. Если откажут, то разыщите этого товарища, а если стесняетесь его самого просить, то хоть меня или вот товарища Полякова, с которым вы разговаривали о дочери; мы будем в городе работать при заводе, и вам помогут...
— Вот спасибо-то, вот спасибо, добрые люди, что поможете хоть вы выбраться из батрачины! А тож и после революции хоть в Сибирь гайдакай искать какого-нибудь прислону к земле... Как ваша фамилия, товарищ, чтоб не шукать вас долго на заводе, как не найду товарища Полякова?
С Поляковым у крестьянина знакомство установилось еще с самой Москвы.
— Спросите Русакова. А вас как зовут и величают?
— Фамилия Колтушин, а имя-отчество — Афанасий Ермолаевич.
— Ну, вот, Афанасий Ермолаевич, бычков получите и богатейте себе. Вы вдовец, видно? Еще женитесь и помещиком сделаетесь.
— И зачем то помещичество! Хоть бы так хозяйство сколотить да дочь отдать за хорошего человека.
— Славная дочка?
— Э-эх дочка! Хозяйка да затейница, рукодельница.
Оставивший беседу с красноармейцами Поляков уловил, о чем разговаривали крестьянин и Русаков.
— О дочери ходоковой говорите, товарищ Русаков? Должно быть, славная невеста будет. Меня отец обещает познакомить с ней. Ха-ха!
Поляков заранее радовался, и Русаков только мог изумиться решительности намерений монтера.
Шаповал еще недавно работал в качестве чрезвычайного коменданта города на юге.
Это было ко времени ликвидации Врангеля и перед тем, как Шаповал оказался в Георгиевске.
Шевелились остатки контрреволюции и процветали разбои бандитских группок, которые, как перекати-поле, путались под ногами у стремившегося выйти на путь восстановления разрушенного хозяйства пролетариата.
Для работы на юге были брошены испытаннейшие большевики, и под началом у них оказался Шаповал.
Шаповал — на вид рубаха-парень, неграмотный полубурлак, а в самом деле — приметчивый вожак рабочих, еще вчера руководивший на фронте им же организованным отрядом. Он крепился и вел борьбу, не щадя своей собственной энергии, хотя и чувствовал, что пережитые им до этого всякие фронтовые передряги и нечеловеческое напряжение на полувоенной работе уже достаточно измотали его и заставляют желать перемены образа жизни.
Одно обстоятельство послужило поводом к тому, что Шаповал на эту перемену пошел скорее, чем предполагал.
Шаповалу предстояло расстрелять бывшего обер-кондуктора Притуляка, убившего и ограбившего с каким-то сообщником советского артельщика при доставке заработной платы рабочим на рудники.
Шаповал подписал решение о расстреле обер-кондуктора, Шаповал же с двумя дружинниками и должен был за околицей города, возле железнодорожного моста, расстрелять его. Он, однако, не видел приговоренного вплоть до того момента, когда на автомобиле очутился на месте, где должен был произойти расстрел.
