Ещё одной очередью я перечеркнул ноги старшему офицеру, который продолжал стоять и, кажется, даже не обратил внимания на рану. Слишком он мне показался крепким. А теперь пускай полежит на травке и повоет в компании женщины. Его-то товарищ уже стих, повалив столик и неподвижно замерев на нём, как большой куль с тряпьём.
В женщине я не увидел большой опасности. Поэтому не стал убивать. Но всё равно старался держать её краем глаз в поле зрения.
— Лежать, курва! Лежать! Не двигаться! — заорал я на немецком.
Когда она исполнительно плюхнулась на слегка примятую траву, я с досадой подумал, что лучше бы приказал ей встать в полный рост и поднять кверху руки. В траве я не мог её полностью видеть и одновременно контролировать пловцов. Ещё и мысли совершенно посторонние полезли в голову при виде задравшегося подола платья, оголившего белые бёдра. Там же увидел верхний край коротких чёрных чулок с подвязками. На простое воздержание это не спишешь. Может, со всеми этими убийствами и несколькими днями боёв в крепости я слегка поехал головой? Стал превращаться в кровавого маньяка с отклонениями на теме насилия, потому и такая реакция на женщину?
«Только этого мне ещё не хватало», — мимолётно пронеслась в голове мысль.
Солдаты оказались не чета своим офицерам. К моменту, когда я подбежал к машинам, откуда было лучше видно купающихся, двое из них были уже на берегу и тянулись к оружию, а остальным оставалось проплыть пяток метров до суши. Оттолкнувшись от колеса, я взлетел на капот легковушки.
Как бы голозадые гитлеровцы ни были прытки, я оказался быстрее. Остатком патронов в магазине я прикончил парочку шустриков на берегу. Перезаряжаться не стал. Вместо этого выхватил из сапога гранату с уже отвёрнутым колпачком на рукоятке, дёрнул за шнурок, размахнулся и закинул подарочек в воду. И тут же опустился на одно колено. укрываясь за кабиной машины. Наощупь — глаза не отрывал от реки — достал из подсумка магазин и заменил его в «шмайсере». Немцы гранату или не заметили, или не успели осознать её наличие под своими ногами. А потом стало поздно. Рвануло, как если бы там взорвался снаряд как минимум от полковой семидесятишестимиллиметровки. Осколки или прибрежные камешки долетели до меня и гулко пробарабанили по обеим автомобилям.
Только-только замолкшая женщина заблажила вновь. Бросив в её сторону быстрый взгляд и убедившись, что она всё также лежит на прежнем месте, я спрыгнул с капота и бегом рванул к месту купания. Не добежав с десяток метров, остановился и короткими очередями перечеркнул неподвижные тела гитлеровцев. У одного из пловцов-неудачников отсутствовали обе ноги. Взрыв гранаты оторвал их в районе колен. А ещё его живот был раздут, будто у беременной бабы на девятом месяце беременности. На подобные ранения я насмотрелся раньше. Почти всегда к подобному приводят близкие мощные взрывы, разрывающие внутренности, отчего и появляется эффект вздутия. Ранение всегда смертельное и всегда приводит к мучительной смерти. К счастью для раненых, к ним быстро приходит забытьё. Но конкретно этого человека мне было не жаль. Пожалуй, я бы даже порадовался, если бы данная тварь была в сознании и сполна вкусила все прелести расставания с жизнью. Слишком я насмотрелся за три года войны на дела нацистов из двадцать первого века, чтобы моя ненависть переключилась на нацистов из века двадцатого.
— Раз, два, три… ага, все на месте, никто не смылся, — торопливо вслух пересчитал я трупы.
Также бегом я вернулся к месту неудавшегося немецкого пикника. Гражданский был ещё жив, но отходил. Лежал на примятой траве с распахнутыми глазами, пускал кровавую пену изо рта и едва заметно шевелил пальцами на руках, словно что-то хотел ухватить. Например, уходящую из его продырявленной в трёх местах груди жизнь. Женщина лежала рядом с ним, уткнувшись лицом в землю и тихо подвывала, то и дело дёргаясь всем телом в рыданиях. Офицер помладше так и лежал на поваленном столе без сознания. Вокруг него всё пропиталось кровью, которая неудержимо текла из развороченного плеча. Кажется, моя очередь разнесла в клочья ему плечевой сустав и кость руки. Потому он и заорал, как будто с него заживо шкуру снимали. А затем быстро потерял сознание. Зато второй гитлеровец пребывал в сознании. Одной рукой он зажимал раны на ногах. На правую ногу он успел накинуть ремень и затянуть его. Левую зажимал левой же рукой. Рядом на земле лежала кобура с пистолетом. Удивительно, что он не попробовал выстрелить мне в спину. Или просто не был уверен, что у него это получится и надеялся, что я ему сохраню жизнь.
— Кто вы такой? — сказал он, когда я подошёл к нему. — Вы немец? На вас форма…
— Заткнись, — оборвал я его.
— Большевик, — процедил он. — Убийца.
— Не больший, чем ты и твои соотечественники, которые убивают раненых и пленных, — резко ответил я ему. С минуту мы играли в гляделки. Немец не выдержал и первым отвёл взгляд в сторону. — Я сохраню тебе жизнь, если ответишь на несколько вопросов.
— Я солдат и не… а-а-а!
