— «Малолетняя блядь», «можем устроить субботник», я сидела и куталась в свою шубу, потому что меня трясло. Зубы стучали так, что мне казалось, они раскрошатся… Один подошёл и схватив за ворот, попытался стянуть шубу, заявив, что верхнюю одежду у них нужно снимать. Я была в какой-то прострации… Их не интересовало, что со мной случилось, их интересовало, как я выгляжу без одежды, а я ведь… — Яна делает глоток. — Я ведь не одела на себя ничего кроме этой злосчастной шубы. Я не помню, что было дальше, через какое-то время разрешили позвонить. Это был старший группы, его не было с ними, когда меня привезли. Первому, кому я позвонила была мама. Но, она сбросила вызов.
Яна снова усмехается. Блядь, это какой-то лютый пиздец. От этого рассказа я слышу тихий скрежет своей кровеносной системы. Сердце бьёт по голове огромным молотом боли. У меня разъедает глаза от выступающей соли. Я не хочу верить, что с ней этой могло произойти.
— Этот же мужчина разрешил мне сделать второй звонок. И я позвонила брату. Я даже не поняла, что на тот момент я потеряла голос. Как разобрал мой шепот брат … Игорь приехал с тётей Леной, как они меня забирали и выводили из отделения — я не помню. Очнулась уже в больнице. На следующий день приехала мама. Я так её ждала… Надеялась, что она защитит меня, а она сказала: «Это ты во всём виновата! Из-за тебя у Виктора инсульт». Как оказалось, страшнее всего — предательство самого близкого человека. Она притащила какие-то бумаги, я подписала не глядя. Мне было всё равно. Как оказалось, это отказ от имущества.
Что я там говорил про ущербность её матери? Можно забыть. Теперь я даже не знаю, как описать это словами. Я никогда не мог представить, что так можно поступить, особенно со своим ребенком.
Мне хочется воткнуть в память Яны нож, и вырезать эти воспоминания, как злокачественную опухоль. Чтобы она смогла навсегда это забыть.
— Как выяснилось позже, со дня моего рождения отец откладывал деньги на счёт, который открыл на моё имя. От него нельзя было отказаться по тем документам и мать о нем ничего не знала. Именно с этих денег куплена эта квартира и мотоцикл. Плюс подработка у брата. Клуб «Догма», помнишь? Он принадлежит ему. Я помогаю с закупками, организацией мероприятий, дизайном. Машину подарил мне тоже брат.
Стоит ли говорить каким мудаком я себя ощущаю в данную минуту? Думаю, это и так понятно. Мне стыдно смотреть на неё, и я перевожу взгляд на небо. За окном умирает день, а мне кажется я умираю вместе с ним.
— Мать с отчимом уехали в какую-то деревню. Я больше с ней никогда не разговаривала. Меня забрали к себе тётя с Игорем. Я замкнулась в себе, кое-как доучилась до конца одиннадцатого класса. Они возвращали меня к жизни, если бы не они… После школы я поступила на заочку. Я не хотела никого видеть, ни с кем общаться. Я ходила к психологу, по его совету я перешла на очное, — она снова растягивает губы в жёсткой усмешке. Мне не нравится, к чему всё это ведёт. — Как бы не старались родные и психолог, я больше так и не смогла доверять людям. Потому что самое страшное не холод снега под босыми ногами, не насмешки полицейских. Даже не предательство матери. Самое страшное — понимание, что для некоторых людей ты просто вещь. Товар. Ставка. Они могут обсуждать тебя, оценивать, выставлять за тебя цену — и не видеть в этом ничего страшного. Теперь каждый мужской взгляд мне кажется оценивающим. Каждый громкий голос заставляет вздрагивать. По ночам снится один и тот же кошмар, что я в тёмном помещении с запертой дверью и нахожу замок. Когда я открываю эту дверь я вижу лицо со шрамом…
Она замолкает на мгновение. Рассматриваю её лицо и проигрываю как на повторе всё, что она сказала. Почему? Почему Яна? Судьба била её, не жалея. Я старался ей помочь, защитить от всего мира, но почему же я не смог её уберечь от самого себя? Яна вскидывает взгляд и заглядывает мне в глаза:
— Знаешь… Когда замёрзают руки можно надеть варежки, замерзает шея — просто поправить ворот, но нет одежды для души, когда каждая клеточка покрыта льдом. От моего сердца осталась одна сажа, Макс. Но, потом появился ты, — она слабо улыбается, тоже рассматривая моё лицо. — Ты единственный, кого я подпустила настолько близко. Я знаю, что нужно было рассказать, это многое бы объяснило. Но думаю, ты согласишься, что желания таким делиться — не возникает. К тому же, одна из причин по которой я не хотела говорить — стыд. Делали они, а стыдно мне, потому что я чувствую себя запачканной, измаранной, извалявшейся в грязи. А ещё одна причина — жалость. Та жалость, которую я боюсь увидеть в твоих глазах. Я не знаю, почему ты решил, что я играю в игры с тобой…
— Яна..
— Это уже не важно, — она мгновенно перебивает меня. — Ярлыки легко навешаются, но мы не товары, ножницами их не срезать. Не придумали еще таких хирургических ниток, чтобы зашивать раны в душе.
Она замолкает на секунду, а у меня не находится сейчас слов, которые я мог бы ей сказать. Я оглушен этой историей.