Опустившись на четвереньки, я осторожно выглянула из-за колодца. В промежутке между сараями никого не было. Только бабка Шурка прошла по двору, неся на согнутой в локте руке, как на вешалке, какую-то одежду. Я слышала, что она портниха и шьет всем соседям вещи.
— А я знаю, где она сидит, — услышала я голос двоюродной сестры. — Спорим, за колодцем?
На дорожке меж сараями послышались шаги.
Ирка всегда была предательницей. Я не сомневалась, что она сейчас раскроет тайну моего любимого «прятального» места. Мгновение — и я метнулась за сарай, прямо на огород к бабе Мане, которую почему-то все на улице боялись. Баба Маня была сухая, древняя старуха, ходившая всегда в черном фартуке и непрерывно курившая папиросы. Мне казалось, что она очень злая, и сейчас, пробираясь сквозь заросли по ее огороду, я думала только об одном: хоть бы не встретить эту ведьму! Страх холодил мне спину, но мстительное чувство по отношению к предательнице Ирке было сильнее страха. То-то будет весело, когда они с Сережкой подкрадутся к колодцу в полной уверенности, что найдут там меня…
Я встала в полный рост, отряхнув с себя колючки и сухие ветки. Здесь, за домом, было тихо. Покачивались от легкого ветра молодые деревья, громко жужжали над цветочными клумбами пчелы, а небо было таким синим и высоким, что у меня на мгновение захватило дух.
Я вспомнила мамин рассказ о том, что в войну здесь, на огородах, было самодельное бомбоубежище. Жители переулка выкопали его, чтобы прятаться от немецких обстрелов. Когда начиналась бомбежка, все бежали сюда, в укрытие, и сидели внутри на земляных скамейках. Однажды, когда в убежище теснились люди, пережидая очередной налет, в том числе и шестилетняя девочка — моя мама, во входной проем буквально ввалилась баба Маня, которая тогда была еще просто пожилой женщиной по имени Ерофеевна, а следом за ней кто-то впихнул ее козу.
— И эта громадная коза, — с горечью рассказывала мама, заново переживая те страшные минуты, — упала мне, маленькому ребенку, прямо на руки…
Слушая этот рассказ, я до слез жалела бедную маму, пытаясь нарисовать в воображении подробности происходившего. Но, как ни старалась, не могла до конца представить ни свист и грохот падающих с неба снарядов, ни земляное бомбоубежище, а уж боль и ужас от неожиданно свалившейся на колени маленькой девочке испуганной козы я даже представлять не хотела…
Я вдохнула свежий летний воздух полной грудью и посмотрела ввысь. Разве могут оттуда, из этой синевы, падать бомбы? А что, если бы это произошло сейчас? Куда бы я делась? А Ирка с Сережкой? А бабка Шурка?
— Вот ты где! — услышала я голос сестры. — Мы тебя нашли!
— Туки-туки за тебя, — устало сообщил Сережка, и через минуту мы все вместе побежали к дому генеральши — «на ту сторону», чтобы оттуда, с той стороны переулка, скатываться кубарем по зеленой, мягкой траве, а заодно лакомиться «калачиками», которых в этой траве было видимо-невидимо.
Все-таки хорошо, когда тебя находят!
…И вправду — хорошо!
Быть может, детская радость, испытанная в такие моменты, всю жизнь сподвигала меня на поиск такого места, где бы меня можно было обнаружить?
И ведь чего я только не перепробовала в своем стремлении быть заметной! И плавала, и крутилась на гимнастических брусьях, и бегала, и прыгала, и шила мягкие игрушки… Однажды чуть даже не стала балериной.
— Батман, батман, девочки! Батман тандю! Держим, держим ногу, не опускаем! — командовала красивая, средних лет, танцовщица, бывшая балерина Инна Михайловна нам, юным ученицам, стоявшим у станка.
А мне совсем не хотелось ничего держать. Это было очень больно, неприятно, напрягало мышцы живота и заставляло «упираться» до пота. Ну, что за радость? Вот стать бы сразу на пуанты и — закружиться по сцене!.. Легко, воздушно, сказочно…
Мне хотелось быть кем-то, но не хотелось проходить путь, предшествовавший этому. Главное — чтобы увидели и скорее нашли.
Я вообще не переносила долгие дороги к чему-либо. Когда вместе с мамой, любившей туризм, взбиралась на Эльбрус, ныла и останавливалась, присаживаясь на каждой кочке, хотя другие дети из группы молча шли к цели. А мне хотелось сразу оказаться на вершине.
В восьмом классе все вступили в комсомол, и меня сразу выбрали комсоргом. Собрание, на котором это происходило, проголосовало «в одном порыве», не было даже воздержавшихся. Считая вопрос решенным, стали потихоньку расходиться по домам.
— А я не хочу, чтоб она чем-то руководила, — раздался вдруг голос с последней парты. Он принадлежал Игорю, которого я знала с детства.
Все замерли в тех позах, в которых их застало это неожиданное сообщение: кто-то уже находился у двери, кто-то складывал учебники, некоторые стояли в проходах между партами, о чем-то тихо переговариваясь.
— Да, не хочу, — повторил Игорь.
— Почему?! — воскликнуло сразу несколько голосов.
— Потому, что она — дура, — невозмутимо ответил он и победоносно посмотрел на одноклассников, уточняя про себя произведенный им эффект.
Я стояла, будто пораженная громом. Кто-то осмелился критиковать меня? Кто-то осмелился НЕ ВЫБРАТЬ?
