Экспедиция на Клещиху оказалась совсем не такой легкой, как я надеялась. Битых два часа я тащилась через весь город, проклиная все светофоры и узкие улицы. Папа говорил, что когда город строился, никто даже представить не мог такого количества автомобилей. А я, наоборот, представить не могу, что когда-то улицы были пустыми в дневное время. Часа через два я въехала в ворота и по схеме, которую уже прочно запомнила, поехала налево, потом направо, прямо и ещё раз направо. В пути меня накрыл ливень, сильный, но короткий, он прибил пыль, но развел грязь. Администрация в лице двоих мужчин средних лет меня разочаровала. Выглядели они, как торговцы на базаре, упитанные, самодовольные. Я представилась, один сел за компьютер, но когда назвала год – 1994-й – сразу встал. «Ничего мы вам сказать не можем!» Я достала деньги. «Уберите деньги. Всё равно не можем» – «Но почему? Как же инвентаризация?» – «Она проведена только с 2003-го года, а старые книги учета все утрачены. Сгорели, понимаете?»
Я поехала обратно к воротам. Ехала медленно, спешить было некуда. Было совсем не страшно, это в детстве я боялась кладбища почему-то. А здесь светило солнце, от мокрой земли поднимался пар, в окно врывался ветерок с запахом травы. Справа в чистом поле простирались ряды свежих могил, туда подъезжали процессии, погост продолжал расширяться. Выглядело это издали обыденно, как некий технологический процесс. Слева от дороги среди разросшихся кленов виднелись старые надгробья и оградки. Эта порода – клен ясенелистый или американский – самый злейший сорняк российских городов. Он очень плодовитый, морозостойкий и быстрорастущий. Скорость прироста диметра ствола около 1 см в год. Вот эти кривые деревья, толщиной более 30 сантиметров имеют примерный возраст 15-20 лет.
Вдруг появилась мысль, а что если почитать надписи на старых памятниках там, где выросли большие деревья? Их же ставят подряд, найду 94-й год – поищу рядом маленькую могилку. Я достала другую карту, аэрофотосъемка. Нашла точку стояния. Хорошо видно, вот совсем открытое, голое пространство, расчерченное маленькими прямоугольничками. Вот слегка подросла зелень, вот – погуще, но еще просвечивает, – мне туда не надо. А здесь, где кроны взрослых деревьев сплошным ковром закрыли землю, здесь может быть моя цель. Это примерно четверть всей площади. Я переобулась в сапоги, побрызгалась спреем, надела косынку и рабочие очки. Останавливая машину каждые 30 метров, подходила и смотрела даты.
Вдоль дороги шли очень богатые памятники: черный полированный гранит, скульптуры в натуральную величину, мраморные столы и скамейки. Даты были самые разные, но все сравнительно новые. Ясно, что места у дороги распродают за большие деньги. Приходилось заходить вглубь на 3-5 метров, где были обычные скромные захоронения. Пробираться среди плотно стоящих памятников и корявых ветвистых стволов было совсем не просто. Сначала поиск вселял оптимизм. Я определенно сдвигалась в нужном направлении: от более поздних дат к 1994-му году. Но после боковой дорожки увидела заросли мощных толстенных кленов и даты 70-х годов. Дорога уходила вдаль: памятники, оградки, конца-краю не видно. Бесполезно искать без системы! Кладбище слишком большое, расширялось хаотично, то в одну, то в другую сторону. Информация, конечно, была в старых журналах, но она утрачена. Я почувствовала, как я безумно устала! Переобулась в кроссовки и поехала на выход.
Сколько времени? Мать честная! Я здесь уже три часа пробыла, да ещё и без обеда. Перекусить надо, а то до дома не доберусь. Припарковалась сразу за воротами, напротив храма, поела. Никто внимания на меня не обращал, редкие посетители целеустремленно шли или ехали к известной им цели, чтобы помянуть родных. Да, надо еще зайти в церковь, хоть свечку поставить.
В небольшом храме было малолюдно и прохладно. Человек пять женщин хлопотали, занимались уборкой. Три посетительницы у разных икон, молча, молились каждая о своем, крестились. Священник в длинной черной одежде и шапочке тихо беседовал с молодыми родителями, которые принесли младенца. Пахло воском от горящих свечек. И я купила свечку в лавочке на входе и спросила продавщицу, куда ставить за упокой. Женщина в платочке, протиравшая пыль, повела меня и показала большой прямоугольный подсвечник. Вот и все! Я присела на скамейку у двери, ноги просто подгибались. Опрятная маленькая старушка, сидевшая там же, спросила:
– Поминаете кого?
– Да, сестру.
– А что же вы не подали записку «за упокой»?
– Как это?
– Вон там бумажку возьмите и напишите имя.
Я послушалась, взяла на прилавке бумажку, ручку и написала «Надежда Кривцова». Общительная старушка не отставала от меня.
– Вот в коробочку положите, на вечерней службе зачитают за упокой души. И вам полегчает, не будете так убиваться. Недавно схоронили?
Я заплакала и помотала головой.
– Давно. А я даже место не знаю. Искала, да не нашла.
Тишина. Все, кто был, так странно на меня посмотрели, осуждающе. Ещё бы, не знает, где её сестра. Под этими взглядами я понуро побрела на выход.