Меньше чем через сутки рабочий день редакции был сорван окончательно и бесповоротно. Держать в секрете дерьмо, еще и чужое, для человека бессовестного, не чуждого дешёвому развлечению, невозможно, неуместно, против всего. Поделиться же им с сослуживцами – облегчить ношу. Так я и поступил.
Удивительно, как легко тихие, образованные, интеллигентные люди срываются в бездну, где царит та простота, что хуже воровства. Что радует – это лишь временно, что озадачивает – все происходит на трезвую голову. Какими дивными эскападами одарил меня тот день.
«Если бы не сэндвич с мясом, я бы вырос пидарасом».
Написание грубого и отторгнутого обществом слова было мотивировано смачностью его звучания. На эти резоны тут же присел новый перл:
«Что же выбрать идиоту – слово, кисть или же ноту?»
Я же выбирал между Ливией, Францией и Грецией. Это было созвучно предложению идиоту, где-то трогательно неожиданными совпадениями и, что особенно важно – просто. Ведь выбор бы уже сделан.
В Ливию меня никогда не тянуло, у меня аллергия на верблюжью шерсть, но еще больше на верблюжью слюну, как выяснилось за два посещения зоопарка в раннем детстве. На Францию денег нет и не предвидится, что не мешает временами мечтать, но не помогает вовремя сдавать работы. А вот Греция в планах прослеживается, пусть пока и расплывчато. Потому что трудно решиться. Выходит, что лично для меня в комбинации с Ливией – Францией – Грецией, на которой настаивал военный пенсионер, все неплохо сложилось. Спасли место для возможного отпуска. Соглашусь: все вышло как-то не по-людски. С другой стороны, когда всю жизнь для кого-то по-людски, но не для меня, – это тоже неправильно. Вот поеду я однажды в спасённую от беды Грецию, и окажется это заманчивое путешествие самым ярким воспоминанием моей жизни. Несмотря на то, что связано с чужой смертью. Пусть косвенно. Об этом бабуля думала? Оттого про смерть Сталина вспомнила как о самом ярком впечатлении своей жизни? Я тогда ни черта не понял, она не растолковала, а я не переспросил. Надо бы, как земля оттает и высохнет, на могилку к ней съездить.
«Или сначала лучше в Грецию?»
«Добрый план. Отогреться, а уже потом назад, домой, сердце выстуживать».
«Змий».
Греция, мусака, метакса, узо… Мечта. Тем дороже, что чуть было, не рухнула в одночасье, как большинство предыдущих.
Когда инспектор из налоговой отрекомендовался и удостоверение мне в глаза наставил. Тот, что по заявлению соседей снизу приходил.
Я весь обмер. Подумал, что двинет сейчас прямиком к секретеру, обличительно поглядывая в мою сторону, и как откроет… А там, на самом видном месте – вот же обормот беспечный! – в конверте с моим адресом, другого под рукой не нашлось, неприкосновенные шестьсот четырнадцать долларов. Тик в тик на Грецию. А налог заплачен только со ста четырнадцати.
Однако пронесло. Задолго до секретера налоговик узрел клетку, Хомячуру, и стало ему больше не до службы.
Конверт надо бы по-любому сменить на чистый, без каракулей про баксы на мечту. Так безопаснее будет. Иногда судьба все же улыбается мне, но как-то апатично, я бы даже сказал вымученно. Поэтому и везёт как-то воровато, что ли, вопреки генеральной линии.
За окном раздаётся длинный резкий звонок «Дзи-и-и-и-нь!» и затем еще два коротких. Стрелки будильника недоуменно разведены – девять пятнадцать.
– Это не я, хозяин…
– В курсе, – успокаиваю его кивком.
Кто-то, особенно торопливый, метнулся через рельсы перед трамваем. Надо же так подгадать, чтобы перебежать дорогу именно перед одним-единственным экипажем, курсирующим взад-вперед по району.
Номер трамвая плохо читается, но так и задумано, это такая шифровка. Если еще кому-нибудь кроме меня повезёт и шифр поддастся, то пытливый ум будет вознаграждён простой, но содержательной истиной:
«Другого трамвая на этом маршруте уже никогда не будет. Так что залазь, плати и не ной, что холодно. Или проваливай к чертям собачьим, болван!»
«Болвана», признаюсь, к расшифровке добавил я сам, для большей литературности. Вот такой лаконичный шифр, всего две цифры и… – целая философия!
Чехословацкого производства трамвайчик. Старенький-престаренький. Я давным-давно катался на таком по зимней Праге. Но в том трамвае, в отличие от его московских собратьев, пластмассовые сиденья почему-то отапливались. Они щедро обогревали моё тело снизу аж до поясницы, хотя вокруг, казалось бы, тот же социализм, что и нам прописали.
– Жоп меньше, – лапидарно прояснил отличия руководитель группы.
