Не в Тему полностью

Йосэф понял, что сегодня будет вечер бесед. Нечасто, и почти всегда ближе к вечеру, когда уже не было смысла начинать новую долгую работу, Герон звал его к себе в комнату или приходил сам в мастерскую и там, среди запаха свежей стружки и клея, обсуждал с Йосэфом планы на следующий день, но вскоре эти будничные разговоры переходили в беседу, а точнее — рассказ, потому что, по преимуществу, говорил Герон, Йосэф же больше слушал. Поначалу от Йосэфа требовалось некоторое напряжение, ведь Герон говорил не совсем на том языке, который Йосэф худо-бедно выучил еще дома от галилейских греков, и даже не на том, что звучал в портах и на рынках Александрии. Герон по-особенному произносил некоторые звуки и употреблял множество неизвестных Йосэфу слов, и не только греческих, но и из других языков, которые механикос, кажется, знал неплохо: например, из египетского, или главного языка империи — lingua latina. Переспрашивать каждый раз было неловко, и порой Йосэф понимал не все, что Герон хотел сказать, но тот не обращал внимания — было видно, что старому мастеру просто приятно выговориться перед терпеливым и внимательным слушателем. Йосэф замечал, что Герон мало с кем общался: он редко участвовал в диспутах между философами Мусейона, тратя в основном свое время на преподавание воспитанникам по утрам и на работу в мастерских в оставшиеся часы. Если Герон не был с юношами в аудиториуме или в мастерской с помощниками, его можно было найти в комнате за пюпитром, рядом с низким деревянным столом, заставленным скриниумами, принесенными из хранилищ Мусейона или Храма Сераписа. В каждый скриниум, деревянный округлый бочонок с крышкой, вмещалось несколько свитков — так в Библиотеке хранили "сложные" книги. "Простые" же, состоящие из одного свитка, трактаты, были обернуты в пергаментные или холщовые чехлы. Кроме того, в стенной нише располагалась высокая стойка со свитками, принадлежащими Герону лично: старые, хрупкие от времени трактаты по математике и механике, а также новые папирусы, некоторые больше стандартного размера в 20 листов — это были труды самого Герона: в одни он вносил записи по ходу работы, что-то зачеркивал и вписывал отдельные слова и цифры поверх бегущих строк, исправлял рисунки и схемы, писал на них также и с обратной стороны, тогда как в другие скапы (так Герон называл свои свитки) он писал начисто, никогда не приносил их в мастерские, чтобы не испачкать и не обжечь искрами от костра. Эти скапы содержали окончательные варианты сочинений механикоса, результаты его работ, их он берег особо, почти как рабби Александр в своей небольшой синагоге, куда Йосэф ходил каждый Шаббат, берег свиток Торы. Герона Йосэф с самого начала стал называть "рабби" — "учитель", и тот не возражал. Йосэф с уважением относился ко всем, у кого он мог научиться чему-то, чего не знал ранее.

Вот и сейчас Герон осторожно скатывал свиток с ровными, без помарок, строчками.

— Вот, друг мой, — сказал он, — закончил описание "машины номер 37", автоматические двери в храме Исиды и Осириса. И ведь что интересно: как и многое другое, этот трактат лучше хранить в секрете, и показать его можно только тому механикосу, который заменит меня. А восторженным посетителям храма ни в коем случае не нужно знать, что все дело в давлении пара и противовесах, иначе они перестанут верить в чудо, а значит — понесут свои деньги в другой храм. Но это ничего, — подмигнул он собеседнику, — Для другого храма у меня есть другая машина — вот, пожалуйста… — он порылся в черновых свитках, — Вот она — автомат по продаже святой воды: бросаешь монетку — и тебе выливается порция, успевай только подставлять кувшин.

Герон потер усталые веки испачканными в чернилах пальцами.

— А ведь я не для этого придумывал свои первые машины, — вдруг с горечью сказал он, — Открывающиеся двери — это же для городских ворот, которые могли бы сами впускать утомленных дорогой путников! А механизм, раздающий воду, мог бы напоить на Форуме жаждущих в горячий летний полдень. Но нет, жрецы Исиды и Осириса, а потом и смотрители храма Сераписа наложили на мои работы свои пальцы, унизанные перстнями, и заставили меня молчать… Молчать и продолжать творить для них чудеса. Я пробовал было возмутиться, но мне объяснили, что иначе Мусейон не будет нуждаться в моих услугах. На мое место Наставника всегда найдутся желающие… А это значит — выгонят из этой комнаты, и в трапезный зал пускать не будут^ Я уже не столь молод, мой друг, чтобы начинать все сначала, работать учителем за гроши, бить недорослей линейкой по рукам. А главное — я хочу успеть дописать свои книги. Любой каезар, да продлят боги его дни на этой земле, кто бы он ни был, может вновь прийти сюда и сжечь наши свитки, как это сделал в свое время Гайюс Юлиус, Великий Понтификс. Убить книгу легко. А вот вдохнуть в нее жизнь — дано не каждому.

— У тебя ведь есть и другие машины, рабби, — сказал Йосэф, — Измеритель расстояний почти готов, и метатель стрел.