— Конечно, — улыбнулся Герон, — держи.
— Тогда хочу.
По дороге домой Ясон думал о том, что он должен как можно скорее рассказать матери про удивительного Ираклиса, стреляющего в дракона, и когда она услышит про это чудо, которое он видел сегодня, ее лихорадка, несомненно, пройдет.
Сочинителя угнетает молчание. Не рассчитывая заработать своим литературным трудом, ты взыскуешь хотя бы читательского внимания, не говоря уже — одобрения. Меня уже давно томило желание с кем-нибудь поделиться (мой шеф в одном из московских издательств говаривал: непубликуемого автора уподоблю недоеной корове!). И вот, о чудо — зверь бежал на ловца: в газете "Наш Израиль" мелькнуло объявление, что при отделе абсорбции муниципалитета нашего города работает литературная студия, где маститые русскоязычные авторы, звезды местного Союза Писателей и русскоязычной же журналистики, готовы поделиться секретами мастерства с начинающими прозаиками и поэтами.
В назначенный день я отыскал старый, турецких еще времен, одноэтажный каменный домик на глухой улочке. Знакомые всё лица: студией руководил сам Ефим Москович, редактор газеты, в которой я и прочел объявление. Он меня тоже узнал и был крайне любезен: чтение и обсуждение одного из моих рассказов было назначено прямо на следующее заседание. А пока я знакомился со своими новыми товарищами, коллегами по перу, которые представляли из себя, как выразился Ефим (отчество уважаемого редактора было утрачено по простоте израильских нравов, обращались к нему, как и ко всем остальным, по имени, сохранив, впрочем, русское "вы"), если не остриё, то древко русской литературы здесь, на библейских, как говорится, холмах.
Стыдно признаться, но память на новые имена у меня скверная, а на лица — еще хуже, поэтому сразу запомнить всех литераторов (а было десятка полтора), сидевших вдоль длинного стола в помещении ветеранского клуба, где обреталась студия, у меня не получилось. Как я понял, большинство присутствующих были такими же, как я, начинающими бумагомараками, и только два вальяжных джентльмена (один с длинными волосами и почему-то с лысиной, другой — с печально повисшими усами) были настоящими писателями — в том смысле, что служили они журналистами и выпустили уже по несколько сборников: один рассказов, другой — стихов. Еще была дама-поэтесса, поющая свои вирши под гитару (в тот вечер, к счастью, гитары при ней не было), про нее шепнули, что она работает инженером в муниципалитете, на постоянной ставке — последнее вызвало у слушателей покачивание головами и цоканье языками: постоянная ставка — предел мечтаний, теплое место госслужащего, гарантированный доход до самой пенсии^
В дальнейшем, посещая студию раз в две недели, я познакомился поближе с ее обитателями. Это были разные люди: кто-то из них писал действительно интересные тексты, но при этом производил странное впечатление, другие, как по мне, были откровенными графоманами, а вот во внелитературном общении выглядели совершенно нормативными людьми. Почти все были изрядно начитаны, с легкостью рассуждали о Набокове и даже Алданове — вообще, на заседаниях студии царила хорошая атмосфера московской интеллигентской кухни (тем более что вечер всегда заканчивался либо столом вскладчину, на котором, среди прочего, неизменно появлялась бутылочка-другая, либо же коллективным походом в ресторанчик неподалеку, где поздним душным вечером пиво прекрасно шло под соленые соевые стручки). Но было нечто, что объединяло моих товарищей по перу, что-то общее для всех, даже для признанных наших мэтров — Ефима, Саши Елина (длинноволосого лысого) и Лени Фердмана (который с усами). Это "что-то" я бы назвал неустроенностью, какой-то жизненной потерянностью. Естественно, все мы, эмигранты первого поколения, были, по объективным причинам, небогаты, с пониженным социальным статусом (ну кто из нас не был в прошлой жизни — ого-го!