Важным человеком, большим начальником! Ну а сейчас, конечно, приходится вот^ на уборке^). Но у людей искусства эта неустроенность носила какой-то глобальный характер. Конечно, в первую очередь они страдали от скудости существования, но более всего — от понимания бессмысленности своего занятия литературой. Отчасти оказались правы те, кто, провожая нас в эмиграцию, кликушествовал: вы потеряете язык, потеряете читателя! Так и случилось. Даже собственные дети моих товарищей, продолжавших упорно говорить дома на русском, стремительно уходили в ивритскую среду, и было ясно, что, повзрослев, они просто не смогут прочесть то, что написал в свое время папа. Что уж говорить о "широком круге читателей" — его попросту не было. Вроде бы рядом, а на самом деле — в дальнем далеке, плыл огромный круизный лайнер израильской литературы на иврите, там кипели свои страсти, работали издательства, критики разражались статьями, кто-то получал премии, приобретал мировое имя, оказывался в центре некоего околополитического скандала из-за своей общественной позиции^ Наша же русскоязычная лодочка болталась на волнах где-то в стороне, проходила по разделу "развлечения понаехавших", министерство абсорбции считало хорошим тоном подкинуть малую копеечку для организации какого-нибудь клуба или даже издания поэтического сборника, но на этом все и заканчивалось. Далекая же метрополия жила своей жизнью, там хватало своих "русскоязычных" авторов с нерусскими фамилиями, там издавались свои толстые журналы и вручались свои премии… Под "эмигрантской" литературой там понимали поколение Набокова, Бунина, Замятина, но никак не нас, эмигрантов последней волны, не нашедшей еще своих историографов. Было одно-два имени, кому удалось, застолбив участок там, продолжать окучивать его уже отсюда, но это были примеры персональных удач, не делавших погоды для остальных. А моим товарищам хотелось в первую голову даже и не гонораров, не премий, не положительной критики в центральной прессе (хотя кто б отказался!) — им хотелось быть богемой. И они старались соответствовать этому образу: придумывали громкие названия своим объединениям (наша студия, к примеру, именовалась "Арфа Царя Давида"), бравировали своими неудавшимися карьерами (Художник должен быть беден! Избыток тепла всегда мешает изобилию дней! — подобрать подходящую цитату можно было без труда), много пили (тут никаких цитат не требовалось, все было ясно без слов), напропалую развратничали (я творческий человек, мне нужен импульс!). Но увы, богемой мои бедные товарищи не были. Они были скромными эмигрантами, безуспешно пытающимися почесать собственное эго, вот кем они были.