Жаль только, погода начала портиться. Ветерок крепчал, похолодало, и небо серело, затягивалось тучами. Но это ничего – может, набегут и разойдутся, а если и покапает – ничего, не сахарная, не растает. На «даче», по счастью, никого не было. Ольга знала, где припрятаны спички и припасено щепы на растопку. Костер получилось разжечь как раз тогда, когда начало моросить. Пристроившись на бревне, отполированном аккуратистом Яшкой, Ольга смотрела на огонь, на нарождающиеся угли, и мысли постепенно утишались, прекращали безумные прыжки.
Проносились поезда, и, как всегда, после великолепного гула да грохота воцарялась волшебная тишина. И дождь не усиливался, накрапывал ровно. От костра шло доброе тепло, пробиралось внутрь, под сердце, умиротворяя и успокаивая. Довольно долго она просидела, ни о чем не думая. К тому времени, как угли прогорели, заметно стемнело и дождь начал усиливаться.
«Пора идти», – решила Оля, старательно затушила огонь, специальной палочкой окопала очаг и отправилась через луг к дороге, по которой обычно ходили на станцию и обратно. За плечом, над сердцем огромного города, горело зарево, отбрасывая сполохи на небо окраины, окрашивая его в причудливые оттенки сиреневого, синего, темно-красного цвета. По левую руку стеной стояли сосны, как бы подпираемые густой порослью, которые шли по границе поселка Летчик-Испытатель, по правую шла железная дорога, и отполированные рельсы сияли под фонарями.
Оля, жалея хорошие туфли, скинула их, понесла в руках. Нагревшаяся за день земля и влажная трава холодили ноги, и приятно было проваливаться в теплые маленькие лужицы, в которые собирались дождевые капли. Вот только легкое платье быстро промокло и липло к телу.
Дождь полил как из ведра, и она прибавила шагу. Вот уже совсем рядом дорога. Ольга наклонилась, влезая в туфли. В это время кто-то с силой толкнул в спину, она упала лицом в жидкую грязь. Сверху навалились, рванули платье так, что горловина врезалась в шею. Оля судорожно вдохнула, липкая жижа забилась в нос. Она хотела закричать, но жесткий удар по затылку вбил лицо в грязь еще больше, полыхнули перед глазами слепящие взрывы – и пала тьма.
Она перестала дергаться, он перевернул ее на спину, заботливо оттер грязь с бледного лица, любовно поправил темные волосы, рассыпавшиеся от борьбы, пристроил на их черный бархат голубой цветок.
Красота. Пора наконец глянуть, что у этой куклы под платьем.
…Колька между тем часа два метался по району, пытаясь понять, куда она делась. Дома нет, в библиотеке прождал напрасно, сгонял даже на нервах по ту сторону железной дороги, где устраивали те глупые военные игры, когда потерялась Сонька. Нигде Ольги не было. Вспыхнула мысль: наверняка, как грозилась, к тетке Любе в Сокольники подалась – чуть что не так и домой неохота, Ольга всегда удирает к любимой родственнице, которая никогда ее не ругает, не воспитывает, все понимает и прощает.
«Ишак я, ишак! Вроде бы и слышал ее, и не слышал! Дались мне эти штрафные, касания! Отмахнулся от человека, добил, предал! Куда бежать, где искать?! А если вдруг…»
Он одергивал себя, ставил на место поехавшие мозги, но паника охватывала его, душила, точно на голову накинули мешок и затянули. Он уже почти бежал по дороге на станцию – и вдруг скорее почуял, чем заметил возню в кустах. Мелькнуло что-то светлое, там, за ветками: темная тень нависала над белой фигурой, человеческой, рука которой, тонкая, бессильная, лежала в луже…
Колька налетел, отбросил гада, стал пинать его, а тот извивался, полз, как собака с перебитой спиной, закрывая рожу руками. Потом вдруг взвыл знакомым голосом:
– Та за ше?!
Услышав эти слова, Колька совершенно озверел. Заорав:
– Цукер, падла! – навалился уже на лежащего.
Вдруг вокруг стало невероятно много народу. Кто-то спешил на шум, шлепал по лужам, где-то верещали: «Убивают!», «Пожар!» Кольке заломили руки, оттащили, плеснули в физиономию водой, отхлестали по щекам. Он матерился, вырывался, но какой-то мужик крепко его держал, спокойно приговаривая: «Не дергайся, не надо, покалечишься». В глазах прыгали бесконечные, как казалось, спины, лишь изредка между ними мелькало знакомое светлое платье, смятое, валяющееся на земле, как мусор.
Приближаясь, хрипло завывала «Скорая», и вот уже Маргарита Вильгельмовна, возвышая голос, требовала дать дорогу. Быстро осмотрев Ольгу, приказала:
– На носилки, в машину. Успокоительное и противостолбнячную. Склонившись над избитым, вздохнула обреченно:
– Опять? – И распорядилась: – Туда же. Осторожно.
Она собралась уже садиться в машину, но тут увидела Пожарского. Тот, несмотря на увещевания, на заломленную за спину руку, все вырывался, и изо рта у него шла самая настоящая пена с кровью. Маргарита Вильгельмовна хлестнула его по щеке, по другой и, убедившись, что в белых глазах Кольки появилось осмысленное выражение, изрыгнула громоздкое, скверно звучащее слово, потом предписала по-русски:
– Этому против бешенства.
– Что? – робко переспросила фельдшер.
– Пулю. Серебряную. – И, повернувшись на каблуках, пошагала к машине.
