– Есть! Результатами исследований установлено: на рукоятях удавки, футляре и корпусе фотоаппарата марки «ФЭД» и скрипки, инвентарный номер двенадцать эм-эс-ка, обнаружены годные к идентификации… – Введенская, точно захлебнувшись воздухом, улыбнулась и пролепетала: – Товарищи! Идентичные же отпечатки, и незнакомых нам людей.
– Хорошо, – подумав, одобрил Богомаз.
Волин спросил:
– Картотеку запросили? Значатся? Чьи?
– Неизвестного лица.
Подполковник безмятежно констатировал:
– Плохо.
– И чему же тогда вы так рады, товарищ лейтенант? – вздохнул Волин.
– Никак нет, ничему!
– И правильно. К тому же нож только сейчас у вас приняли, когда еще результаты будут – нечего и додумывать. Ах да. Товарищ подполковник, как я уже и сказал, мне она не нужна.
Введенская, четко развернувшись, вышла за дверь. Когда она, кипя обидой и ядом, шла по коридору, нагнал Богомаз, по-свойски взял под руку, повел, поддерживая, как увечную, вниз по мраморной лестнице, на выход, через внутренний двор.
Как только они убрались, Виктор Михайлович немедленно связался по внутреннему с НТО:
– Волин. Юлия, вам доставили сапожный нож марки «Швиль». Да, Введенская. Личная просьба, буквально на коленях ползаю: поскорее! Юленька, умоляю. Все что угодно, вплоть до звезды с небес. Ах это. Конечно. Жду, считая минуты.
Несмотря на то что Богомаз был пухлым, он двигался быстро, Катерина порядком запыхалась, но, сколько ни пыталась высвободиться, – не получилось. Наконец возмутилась:
– Послушайте, товарищ подполковник!
– Вольно, Елисеева. Можно по-старому, Гришей.
– Отпустите! Я на больничном, мне домой пора. Электричка же!
– Успеется, – отрезал Григорий и все тащил дальше, во дворы, в сторону Цветного бульвара.
Довольно много дворов прошли, но ни один Богомаза не устраивал – везде было полно народу. Наконец в глубине одного дворика, в тени огромной липы, оказалось пусто, не было ни бабушек, ни малышни. И скамеек не было, лишь болтались на толстой ветке веревочные самодельные качели.
– Прошу. – Богомаз указал на деревянную сидушку.
Катерина утомилась и запыхалась, но съязвила:
– Благодарю покорно, я давно выросла.
– Сядь.
– Как с собакой обращаются, – проворчала она, но послушалась, уселась на качели, взялась за веревочки.
Григорий, подполковник Богомаз, замначуправления, принялся раскачивать, и это несерьезное, неподобающее занятие делал с серьезным видом. Излагал следующее:
– Слушай внимательно. Я был в кадрах, узнал совершенно точно: девчат демобилизуют.
– Хорошо.
– Заткнись. Это других просто демобилизуют. По тебе же подняли документы, проводится внутренняя проверка, и в ближайшее время будет рассматриваться вопрос по дисциплинарной ответственности.
– Это за что?
– Ты дура?
– Ну знаешь…
– Катерина, проснись. За что – в нашем деле всегда найти можно. К тому же тебя как-то надо уволить, а ты молодая мать.
– Да, но повод?..
– Поводом твой благоверный. Цыц. Ты очи-то не закатывай, а слушай ухом. Елисеева, разведись для вида.
– Нет.
– Така любовь?
– И это тоже.
– Влепят несоответствие.
– Плевать.
– В дворничихи пойдешь?
– Пойду, куда возьмут.
– И туда не возьмут. – Григорий покачал еще немного качели и продолжил: – Есть и другой вариант.
– Какой же?
– Перевод ко мне, в хозяйственное управление.
– Снова дебет-кредит, бумажки да экспертизки? Во, – она провела пальцем под подбородком, – сыта по горло, Гриша.
– Лет тебе сколько? Всё крестовые походы на душегубов, сорок пять кило против финки. Рассуди наконец трезво: все равно тебе крышка. Виктор бесконечно прикрывать не сможет – это раз, пополнение из демобилизованных – два, ваша сестра на сыске не нужна…
– Только что была нужна!
– Теперь нет. Бандитизм, разбой – это семечки, скоро всех к ногтю прижмем – два года, максимально три. Дальше-то труднее пойдет. Чуть пожирнее жить станем – и снова полезут ворюги, растратчики, взяточники. Вот это будет страшный враг. Под кожей сидит, как чесотка, не выведешь запросто.
Увлекшись, слишком сильно качнул, Катерина едва успела ухватиться за ручки:
– Уронишь!
– Извини. На пушку надежды никакой, думать надо. А кому думать-то прикажешь?
– Сам сказал: пополнение.
Подполковник сплюнул, как простой смертный, и тотчас, застеснявшись, затер след плевка сияюще начищенным ботинком.
– Пополнение! В ведомости крестики ставят. Носиться по лесам с пистолетами много ума не надо, а ты – другое дело, экономист, в бумагах разбираешься лучше Госконтроля. Ну?
Она молчала, качаясь туда-сюда, глядя вверх. Кроны старых лип и тополей сходились куполом, через них сияло яркое солнце. Небо над колодцем двора было такое ясное, безоблачное. Было слышно, как на бульваре гомонит малышня, наверное, дети выходили с дневного циркового представления. Григорий напомнил о себе:
– Времени нет. Елисеева, выручай.
На колено ей уселась бабочка. Катерина вдруг вспомнила, что это первая, увиденная ею в этом году, и по-детски порадовалась: белая! Хорошая примета. «Вот пусть она улетит, тогда отвечу ему первое, что на ум придет… вот сейчас. Ну же».
