Вечно в кожаных перчатках, чтоб не делать отпечатков, —
Жил в гостинице «Советской» несоветский человек.
Джон Ланкастер в одиночку, преимущественно ночью,
Щёлкал носом — в нём был спрятан инфракрасный объектив, —
А потом в нормальном свете представало в чёрном цвете
То, что ценим мы и любим, чем гордится коллектив.
Клуб на улице Нагорной стал общественной уборной,
Наш родной Центральный рынок стал похож на грязный склад,
Искажённый микропленкой, ГУМ стал маленькой избёнкой,
И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ.
Но работать без подручных, может — грустно, может — скучно.
Враг подумал, — враг был дока, — написал фиктивный чек.
Где — то в дебрях ресторана гражданина Епифана
Сбил с пути и с панталыку несоветский человек.
Епифан казался жадным, хитрым, умным, плотоядным.
Меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел.
В общем, так: подручный Джона был находкой для шпиона.
Так случиться может с каждым, если пьян и мягкотел.
— Вот и первое заданье: в три пятнадцать, возле бани,
Может, позже, может, ране — остановится такси.
Надо сесть, связать шофера, разыграть простого вора,
А потом про этот случай раструбят по Би-би-си.
И еще. Оденьтесь свеже, и на выставке в Манеже
К вам приблизится мужчина с чемоданом, скажет он:
«Не хотите ли черешни?» — Вы ответите: «Конечно».
Он вам даст батон с взрывчаткой — принесёте мне батон.
А за это, друг мой пьяный, — говорил он Епифану, —
Будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин…
Враг не ведал, дурачина — тот, кому всё поручил он,
Был чекист, майор разведки и прекрасный семьянин.
Да, до этих штучек мастер, этот самый Джон Ланкастер.
Но жестоко просчитался пресловутый мистер Пек.
Обезврежен он, и даже он острижен и посажен.
А в гостинице «Советской» поселился мирный грек.
Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след.
Дуб годится на паркет, — так ведь нет:
Выходили из избы здоровенные жлобы,
Порубили все дубы на гробы.
Распрекрасно жить в домах на куриных на ногах,
Но явился всем на страх вертопрах!
Добрым молодцем он был, ратный подвиг совершил–
Бабку-ведьму подпоил, дом спалил!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Здесь и вправду ходит кот, как направо — так поёт,
Как налево — так загнёт анекдот,
Но учёный, сукин сын, цепь златую снёс в торгсин
И на выручку один — в магазин.
Как-то раз за божий дар получил он гонорар.
В Лукоморье перегар — на гектар.
Но хватил его удар.
Чтоб избегнуть божьих кар,
Кот диктует про татар мемуар.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Тридцать три богатыря порешили, что зазря
Берегли они царя и моря, —
Каждый взял себе надел, кур завёл и в нём сидел,
Охраняя свой удел — не у дел.
Ободрав зелёный дуб, дядька ихний сделал сруб,
С окружающими туп стал и груб.
И ругался день-деньской бывший дядька их морской,
Хоть имел участок свой под Москвой.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
А русалка — вот дела! — честь недолго берегла
И однажды, как смогла, родила.
Тридцать три же мужика не желают знать сынка —
Пусть считается пока сын полка.
Как-то раз один колдун — врун, болтун и хохотун,
Предложил ей, как знаток бабских струн, —
Мол, русалка, всё пойму и с дитём тебя возьму! —
И пошла она к нему, как в тюрьму.
Ты уймись, уймись, тоска У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Бородатый Черномор в Лукоморье — первый вор.
Он давно Людмилу спёр, — ох, хитёр!
Ловко пользуется, тать, тем, что может он летать:
Зазеваешься — он хвать и тикать!
А ковёрный самолёт сдан в музей в запрошлый год–
Любознательный народ так и прёт!
Без опаски старый хрыч баб ворует, хнычь — пе
хнычь.
Ох, скорей его разбей паралич!
Ты уймись, уймись, тоска У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
— Нету мочи! Нету сил! — Леший как-то не допил,
Лешачиху свою бил и вопил:
— Дай рубля, прибью а то, я добытчик али кто?!
А не дашь — тогда пропью долото!
Я ли ягод не носил? — снова Леший голосил. —
А коры по скольку кил приносил?
Надрывался издаля, все твоей забавы для,
Ты ж жалеешь мне рубля. Ах ты тля!
Ты уймись, уймись, тоска У меня в груди!
Это только присказка — Сказка впереди.
И невиданных зверей, дичи всякой — нету ей.
Понаехало за ней егерей!..
Так что, значит, не секрет: Лукоморья больше нет.
Всё, о чём писал поэт, — это бред.
Ты уймись, уймись, тоска,
Душу мне не рань.
Раз уж это присказка, —
Значит, дело дрянь!
В королевстве, где всё тихо и складно,
Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,
Появился дикий вепрь огромадный —
То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.
Сам король страдал желудком и астмой,
Только кашлем сильный страх наводил,
А тем временем зверюга ужасный
Коих ел, а коих в лес волочил.
И король тотчас издал три декрета:
«Зверя надо одолеть, наконец!
Кто отважится на дело на это —
Тот принцессу поведёт под венец!»
А в отчаявшемся том государстве —
Как войдёшь, так сразу наискосок, —
В бесшабашной жил тоске и гусарстве
Бывший лучший королевский стрелок.
На полу лежали люди и шкуры,
Пели песни, пили мёды — и тут
Протрубили на дворе трубадуры,
