Голос её был ровным, но внутри сжималось что-то острое, тяжёлое, такое знакомое: страх и решимость, тревога и злость. Всё сплелось в единый клубок. Рука в кармане нащупала крохотный стеклянный пузырёк с мутной жидкостью, хранящийся как последняя линия обороны. Или как последний акт предательства по отношению к себе.
Ана достала флакон и задержала на нём взгляд. Стекло казалось живым, внутри поблёскивала вязкая эссенция, похожая на туман в бутылке. Это зелье было её щитом, оружием и петлёй одновременно. Её запах, истинный, яркий, хищный, исчезал после блокатора. Исчезала пантера. Исчезала правда.
Она отвинтила крышку и залпом выпила. Жидкость обожгла горло, пробежала по пищеводу ледяной змейкой, оставив после себя лёгкое головокружение. На миг всё застыло — звук, вкус, дыхание. Затем пришла пустота. Её собственный запах, некогда тёплый, с дикими нотами влажных тропиков, исчез. Остался только лёгкий, ничем не выделяющийся аромат свежей травы после дождя. Стерильный, безопасный, ничей.
Она зажала флакон в ладони так крепко, что ногти впились в стекло.
— Он не узнает, — прошептала она себе. — Никто не узнает.
Отец дал ей год. Один. Без права на ошибку. Если справится, сможет жить, как хочет, без политического брака, без цепей. Если провалит — она станет женой Риона, наследника Львиного дома.
— Львы… — Ана выдохнула, презрительно скривив губы. — Надменные высокомерные выскочки. Ни за что. Я скорее сбегу, чем выйду за одного из них.
Собрав волосы в тугой хвост, она выпрямилась, расправила плечи и распахнула дверцу. Её сапоги мягко ступили на землю, гравий хрустнул. За её спиной хлопнула дверца кареты, лошади заржали, возница тронулся. Она осталась одна. Один на один с древними башнями, туманом и внутренним боем.
На площади перед академическим зданием уже толпились первокурсники. Шепот, запахи, тревожные взгляды. У кого-то пульс бился в висках, у кого-то руки нервно мяли рукава. Каждый искал, кто здесь сильнее. Кто подчинится. Кто выживет.
Ана остановилась у края площади, разглядывая ворота. Камень был гладким, старым, в трещинах от времени, но всё ещё казался живым. Плющ, карабкавшийся вверх по стенам, будто тянулся к небу, как напоминание — здесь ничего не скрыть. Всё всплывёт. Даже то, что должно быть спрятано.
Она больше не пахнет как пантера. Для всех она теперь… заяц.
— Эй! — Окликнул её кто-то сбоку. — Кто твой зверь?
Она повернулась. И сразу пожалела.
Парень стоял, скрестив руки. Высокий, с мускулистыми плечами и темными, растрёпанными волосами, падавшими на лоб. Серебристо-серые глаза смотрели с насмешкой и хищным интересом. В его запахе чувствовалось что-то морозное, как лёд на скалах, мята, ель и звериная сила. Волк.
— Я? — Ана равнодушно пожала плечами, — Заяц.
Он моргнул, будто переспросил, затем вдохнул , но тщетно. Блокаторы работали идеально.
— Серьёзно? Смело. Не каждый заяц решится поступить сюда. Особенно в этом году.
— Что с этим годом? — Ана не выдала тревоги, но пальцы в карманах невольно сжались.
— Много волков. — ответил он с хищной улыбкой. — И один из них — это я.
— Поздравляю, — отрезала она и отвернулась, не дожидаясь, пока он продолжит.
И, не дожидаясь его ответа, пошла вперёд.
Он проводил её взглядом.
Внутри холла было прохладно. Каменные стены источали запах сырости, старой бумаги, немного золы. Ана вдохнула поглубже и сразу почувствовала, что это место впитало в себя силу сотен поколений. На стенах висели портреты выпускников: волки с клыками, лисы с остроконечными мордами, тигры с золотыми глазами. Ни одной пантеры. Ни одного зайца.
Очередь к столу регистрации двигалась быстро.
— Имя? — женщина в очках даже не посмотрела.
— Ана Вель.
— Вид?
Короткая пауза. Глухая. Почти болезненная.
— Заяц.
Женщина подняла глаза. Что-то мелькнуло в её взгляде — сожаление, может, лёгкое удивление.
— Северный корпус, четвёртый этаж, комната сорок седьмая. Не опаздывайте на построения. Здесь никого не жалеют.
Ана взяла ключ, кивнула, не сказав ни слова, и повернулась к выходу.
Она сделала это. Прошла сквозь ворота. Получила комнату. Никто не узнал. Пока что.
И где-то за её спиной, в толпе новичков, серебристые глаза всё ещё смотрели ей вслед. Улыбаясь. Жадно. Будто уже предвкушая охоту.
Комната под номером сорок семь оказалась скромной по размерам, но удивительно светлой. Узкие высокие окна впускали солнечные лучи, мягко ложившееся на стены, выкрашенные когда-то в молочно-белый цвет, который теперь выцвел и местами потрескался, словно сама штукатурка хранила в себе память о прошлых поколениях студентов — о чужих страхах, ночных слезах, заученных формулах и невыносимом одиночестве.
В центре комнаты стояли две кровати, строгие, с деревянными изголовьями, натёртыми до блеска. Шкафы у противоположных стен были абсолютно одинаковыми — высокие, угловатые, с тяжелыми дверцами и ручками цвета потускневшего золота, будто время и на них оставило свои отпечатки.