Вокруг нее вдруг образовался плотный круг из крепких здоровых людей (что обиднее всего, в него входили даже сверстники ее родителей!), которые то и дело намеком или напрямую, намеренно или случайно, сообщали ей, что жизнь прекрасна и удивительна и что даже в семьдесят лет глядя в окно можно мечтать не о том, чтобы лечь прямо под окном на пол и больше не шевелиться, а о том, чтобы выйти на улицу и побегать. Многие из них считали муки ее второго переходного возраста преувеличенными, надуманными, даже психологически выгодными.
Тем не менее ее организм, отдавший ей все свои силы и соки за время активной молодости и теперь вдруг износившийся до скрежета в каждом суставе, стал ее личным врагом. Он издевался над ней всеми имеющимися в его богатом арсенале способами. Впрочем, для получения эффекта обрушившейся на голову немощи достаточно было одной только китайской пытки лишением сна. Варвара утратила свою нежную хрупкость, отяжелела и оставила даже попытки хорошо выглядеть. Ее тело теперь из инструмента для удовольствия превратилось для нее в неисчерпаемый источник мучений.
Мучительнее всего была пытка зноем: каждые несколько минут в ней будто бы включался какой-то внутренний нагреватель, который, как отпариватель в утюге, посылал в каждую пору ее кожи мощный поток горячего пара, а потом организм, как бы внезапно опомнившись, под воздействием испарины стремительно охлаждался до появления гусиной кожи.
По ночам это заставляло ее шевелиться (чтобы поменять позу, скинуть или, наоборот, набросить одеяло), и это вдребезги разбивало хрупкую оболочку сна, которая едва успевала нарасти вокруг ее скрюченного воспаленного сознания. В такие минуты она не могла себе позволить даже заплакать, потому что это неизбежно приводило к полному отключению подачи кислорода через нос и пульсирующей головной боли.
Днем было не легче. Было еще одно обстоятельство, которое ее очень пугало: она стала настолько раздражительной, что при любой мелочи с ней случались жуткие, неконтролируемые приступы гнева. Даже из-за случайно пролитого чая, разбитой чашки или, например, потерявшейся перчатки на нее как будто накатывала гигантская багровая волна ярости, в пучине которой она не понимала, что делает. Бессилие перед каждой такой с виду несущественной неудачей было, наверно, миниатюрной моделью ее бессилия перед главным – неумолимо наползающим закатом.
Раньше, размышляя о неизбежном климаксе, она надеялась, что, даже когда эта страшная дверь захлопнется, у нее останутся хоть какие-то желания. Но их не было. И даже не хотелось их вновь обрести. Просто ничего не хотелось – только спать. Сбывался один из самых страшных кошмаров: утратилась цель существования.
Отношения с мужчинами по-прежнему иногда случались, но приносили все меньше радости. Краткие вспышки страсти быстро в ней гасли, и мужчина, не успевая понять причину столь скорого охлаждения, получал отставку. И даже жалость к брошенным почти перестала ее тревожить. Наступило полное онемение души. Грела только любовь к родителям, которых она навещала все чаще – и не только потому что сильно скучала, но и потому, что они уже оба нуждались в помощи. Все, что теперь занимало пустующее пространство души Варвары, была нежная, жгучая, всепоглощающая жалость к этим родным старикам. Хоть внешне они уже смирились с отсутствием внуков, но она знала, что своей бездетностью лишила их чувства бессмертия, продолжения жизни, надежды на будущее. И от этого только еще больше страдала сама, потому что все равно уже не в силах была что-либо изменить.
Она, как и раньше, ездила на дачу. Деревья там стали такими большими, что их крона закрывала солнце, поэтому в доме всегда царил прохладный полумрак. Теперь только в такой обстановке Варвара могла хоть как-то справляться со своими старушечьими симптомами, которые было особенно тяжело переносить на фоне ядреных сверстниц. Однажды на работе к ней подошла сослуживица (которая была старше ее минимум лет на пять!) и без задней мысли попросила запасную прокладку – и Варвара задохнулась от обиды и унижения. Даже эта ведьма в свои почти пятьдесят еще сохраняет запас столь необходимых для нормальной жизни гормонов! Наскоро отшутившись в ответ на эту невольно бестактную просьбу, Варвара пошла в туалет и, закрывшись в кабинке, долго плакала, наслаждаясь возможностью поставить вынутые из душных кроссовок ноги на прохладный кафель. И если в юности слезы всегда были немного сладкими, то теперь в них не было ничего, кроме скорби.
Так с начала ее личного заката прошло около года. Варвара постепенно пообвыклась в своем новом теле. Постоянные боли и страдания рано или поздно начинаешь воспринимать как неизбежную данность: она это видела на примере своих родителей. Со стороны могло показаться, что ее состояние улучшилось, однако никаких физиологических изменений не произошло: просто, как гениально сказал Достоевский, «ко всему-то подлец-человек привыкает».
