ЭРик ощупал бетон. От когтей остались заметные щербины. Цепляясь за них пальцами, ЭРик стал подниматься наверх. Бетонное жерло опять принялось корчиться, пытаясь сбросить ЭРика вниз, но он, обдирая ногти, впивался в глубокие выбоины, и сила его пальцев пересиливала заговоренный бетон. Левая рука быстро слабела. Пальцы были липкими от крови, и то и дело соскальзывали. Круг света над головой и морда Плевка становились все ближе. Хватит сил или нет? Наконец пес ухватил его за шиворот и потянул из люка. ЭРик выбрался наверх и лег животом на нагретый солнцем асфальт.
Плевок харкнул и выплюнул непрожеванный кусок мяса.
— Приложи на место, — гавкнул он, — а то кровью истечешь.
— А я думал… — пробормотал ЭРик.
— Очередную глупость, — подсказал Плевок.
ЭРик приложил вырванный кусок плоти к ране. Руку стало пребольно щипать, будто он облил кровавую ямину йодом.
«А книгу-то я оставил внизу!» — вспомнил ЭРик.
Теперь он пожалел о пропаже — удивительный все-таки этот томик в сафьяновом переплете. Прижмешься к нему — и явится помощь, капнешь кровью и найдешь ответ на любой вопрос. А уж крови за свою жизнь ЭРик пролил достаточно. Вот сейчас бы, пока она течет из раны, брызнуть на страницу и позвать Танчо… Увидеть ее, убедиться, что жива. Нет, пожалуй, Танчо вызывать не стоит — не рекомендуется встречаться с девушкой, которой хочешь понравиться, когда от тебя разит потом и дерьмом, а весь ты в грязи и крови. В таком виде можно явиться только к маме. Мамочка и умоет, и переоденет, и накормит, чем Бог послал единственного сыночка, кровиночку.
А с Танчо он увидится завтра.
ЭРик ощупал плечо. Мышцы срослись так, что не осталось и следа, ну разве что еще одна тонкая, белая полоска шрама на теле. Лишь пятна еще не засохшей крови напоминали о страшной ране.
— Учти, в последний раз тебе помогаю, — предупредил Плевок. — Дальше пойдешь один.
— А с тобой что будет? Человеком станешь?
Пес расхохотался. Оказывается, собаки умеют смеяться не хуже людей.
— Нет уж, уволь! Я же счастлив! Петь меня больше не тянет. Это чертово призвание — оно, как проклятие, от него не избавиться, как не выпрыгнуть из собственной шкуры. А теперь шкура у меня другая. И я свободен! Свободен от необходимости искать у кого-то одобрения! Мечтать, чтобы меня выслушали, заметили… К черту! Псу под хвост! — И весело повиливая хвостом, Плевок удалился.
— Жрать захочешь — заходи в гости! — крикнул ЭРик ему в след. Специально баранью косточку буду держать в холодильнике.
— Приду! — донеслось в ответ.
ЭРик глянул на небо. Монорельс светился синим на фоне прозрачного, но уже утратившего свет неба.
Старик в женском пальто с меховым воротником по-прежнему сидел в подворотне на пластмассовом ящике.
— Закурить есть? — спросил он дребезжащим голосом.
ЭРик сунул руку в карман. Там сохранилась початая пачка — та самая, которую он прихватил с собой, уходя от Танчо. По трем мирам-миражам провез он ее и притащил обратно. Даже за время сидения в канализационном люке не отсырела. Сразу видно — волшебная, потому как возлюбленной подарок.
ЭРик не жадный — он поделился с нищим.
— Ты видишь его? — ЭРик указал на монорельс.
Поля фетровой шляпы качнулись. Тусклый светящийся глаз уставился в небо.
— Какой-то дурак расчиркал небеса фломастером, — буркнул старик и ловким, почти неуловимым жестом выхватил из рук юноши пачку сигарет.
ЭРик усмехнулся беззлобно и зашагал к остановке трамвая. Обычного, земного. Он торопился. Его ждала мама. И он был счастлив.
вспомнил он строки из стихотворения, которое читала ему когда-то в детстве мама.
