Пулька и Каштан целыми днями носились по поляне под окнами моего дома. Тайгун соскакивал с завалинки, стоя неподалеку, ревниво наблюдал за Каштаном умными желтыми глазами. Наконец не выдерживал, подбегал к Пульке, грудью загораживал ее от молодого, ловкого соперника, глухо рычал.
Каштан отворачивался, вдруг принимался что-то искать в траве, уходил подальше и там разгребал лапами землю, суетливо принюхивался — подманивал любопытную Пульку. И все начиналось сначала. Они возились, гонялись друг за дружкой, небольно мусолили друг дружке загривки и совсем не замечали Тайгуна, пока он не напоминал о себе.
Нефед ласково оттолкнул любимца.
— Ну, будет, будет. Опосля тайги накормлю от пуза. Облизываясь, Каштан отошел, его место заняла Пулька, которая, встав на задние лапки, чуть ли не до половины перегнулась в ведро. Ела она по обыкновению немного, и скоро ведро досталось Тайгуну.
Нефер перекинул за спину ружье, и мы пошли к берегу. Впереди бежали Пулька и Каштан. Тайгун оглянулся, оставил еду и большими, неуклюжими скачками догонял нас.
— Этот-то куда? — крикнула Степанида. — Привязать его ли, че ли?
— А, пускай с нами, — разрешил Нефед.
На берегу готовно покачивалась на мелкой волне наша дюралька с подвесным мотором «Москва». Пулька с ходу прыгнула в лодку, легла на решетчатый настил возле багажника, где было ее излюбленное место. У Каштана своего места еще не было, и, бестолково покрутившись, он устроился рядом с Пулькой. Однако подоспевший Тайгун по-хозяйски отогнал его за скамейку.
Озеро было спокойно, и скоро лодка благополучно ткнулась в песок незаповедного берега, где мы с соседом промышляли. Лодку мы вытащили на сухое, чтобы крутые волны, которые появляются здесь всегда неожиданно, не смыли бы дюральку, и сели на ствол поваленной сосны перекурить и осмотреться.
Нежаркое солнце выползало из-за перевала, высветлило впадины и ущелья, и пора было взбираться по узкой тропке в гору, до самого перевала, где раскинулась верховая кедровая тайга, богатая промысловым зверем.
Нефед задавил сапогом окурок, встал.
Зарядили ружья: один ствол дробью — для белки, другой пулей — на всякий случай: тайга есть тайга.
— Ну, чтоб ладно было.
Голос у Нефеда вильнул. Он посмотрел вверх, на изломы скал, перевитые черными кустами опавшего маральника, судорожно перевел дух.
Этими словами он начинал каждый сезон. И хотя сейчас мы шли еще не промышлять, а узнать, держится ли в кедраче белка, мне понятно было волненье Нефеда. Сейчас он больше всего переживал за Каштана. Тайгун в прошлом году едва сезон дотянул. Чутье у него заметно село, часто терял след, и, если бы не Пулька, быть бы соседу с пустой сумой.
Чуткость Пульки поражала. Иной раз среди ночи раздавался ее заливистый как колокольчик, голос. Ей откликался грубоватый, раскатистый лай Каштана и сипловатый, будто простуженный, Тайгуна. Значит, медведь опять шарится поблизости. Мы лавливали рыбу и коптили впрок; пропитанные рыбьим духом доски коптильни и манили медведей, не давали им покоя. То один заявится, то другой, а как-то пожаловала медведица с медвежонком.
Стрелять их нельзя — заповедник. Только собаки и спасали наше немудреное хозяйство от разорения — отгоняли медведей. И не было еще случая, чтобы Пулька первой не известила о приближении непрошеных гостей, которые понимали, наверное, что худого им тут ничего не сделают.
Но как бы хороша ни была Пулька, а сучка есть сучка. Загуляет не ко времени — прощай охота. Нефед отпросился в конторе, поехал в город, в лаечный питомник, и привез Каштана. Дорого щенок обошелся. Двадцать пять рублей отдал, да выпоил полтора литра водки собаководам из питомника. Щенок, правда, всеми статями вышел, и родословная хороша, да чем черт не шутит. Вдруг да не станет работать. Бывают случаи.
Полезли на перевал. Около часа убили на это, порядком взмокли, пока показались округлые кроны кедров. Еще раз перекурили. Нефед всего две-три затяжки сделал и затоптал самокрутку. Его трясло от азарта. Поднялся с кедровой пружинистой подстилки, по-особому глянул на Пульку и выдохнул:
— Работай!
Собачонка мгновенно напряглась. Озабоченно повертела головой, оглядывая вершины ближних деревьев, и замелькала меж стволов.
Тайгун возбужденно фыркнул, прочищая ноздри, и, ломая мелкий кустарник, унесся в кедрач, но не туда, куда Пулька, а чуть в сторону. Каштан, недоуменно посмотрел ему вслед, вильнул хозяину заломленным набок колечком хвоста, ожидая ласки.
Нефед настороженно, остро на него смотрел.
— Работай, Каштан! Работай! — и показывал рукой в пустоту тайги, куда убежали другие собаки.
Каштан обежал вокруг нас, обнюхал замшелое подножье сухостойной осинки и, подняв лапу, помочился.
