Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, прочищая легкие, Алексей заскользил вверх на бесшумных лыжах. Обогнув избушку, высокая снежная шапка которой тотчас же осталась внизу, запетлял между необхватных, орехопромысловых кедров. Поднявшись на первый взгорочек, оглянулся. Никаких признаков жилья, все растушевано в белой тьме.
— До свидания, избушечка, — с теплотой проговорил Алексей. — Не скучай тут, я к тебе вернусь. Спасибо за ночлег.
Купеческую срубил его предшественник, редкостно мастеровой и матерый охотник Наливайко. Поставил ее на сухом месте, у кедровой опушки. Деревья для стен брал поодаль, да не какие-то тонкомеры, а толщиной почти в беремя, ровные, прогонистые, без сучков. Каждое бревно ошкурил старинным стругом до чистой гладкости, проведи ладонью — занозу не поймаешь. До сих пор розовато светлы стены изнутри избушки. И моху не пожалел. Пазы между бревен так плотно законопачены — не ковырнешь ножом. Дверной и оконный косяки старательно подогнаны, все впритык, ни щелочки. Поэтому избушка бережно держит тепло. И какое оно мягкое и ласковое! За годы охотничьей жизни Алексею довелось ночевать во многих зимовейках, а такого блаженства, как здесь, нигде не испытывал. Ни сырости из-под пола и нар, ни запахов прели. Затопишь печурку, и нагретые стены начинают излучать сухое, на удивление приятное, с духом кедровой живицы тепло. И так легко в избушечке дышится — слов не подобрать. Давно уж нет здесь охотника Наливайко, а как попадает Алексей в Купеческую, так добром вспоминает хорошего человека, и самому хочется что-нибудь сделать для других такое, чтобы тоже с теплом вспоминали.
Размышляя, скользил по путику, оглядывая древесные капканы, вбитые у подножий многовековых кедров, тоже — наследство от Наливайко. Одни стояли нетронутыми, припорошенные снегом, другие — сработали, но приманка из сухих грибов оставалась целой или чуть поклеванной — птицы похозяйничали. Белка же пока не шла в капканы. Что ей сухой гриб, когда шишка в этом году уродилась славная, и беличье племя без запасов не осталось. Снега еще выпали не глубокие, легко из-под него брать упавший с осенними ветрами орех. Так что вся надежда на ложный гон. В зверьках проснется обманный инстинкт к продолжению рода, они начнут гоняться друг за дружкой, потеряв привычную осторожность, и будут часто попадаться в петельки, расставленные на жердях. Иной раз по две-три штуки висят на одной жерди, жертвенно сложив лапки.
На древесные капканы Алексей не особо надеялся, полагался больше на жерди с петлями, но все же, на всякий случай, а скорее ради порядка, заново настораживал спущенные и насаживал свежую приманку. В былые времена белка хорошо ловилась на соленую кильку, но попробуй нынче купи ее. Уж не тридцать копеек, а пятнадцать рублей нынешняя ее цена за килограмм. Не по карману килек белкам развешивать. Самому бы впору посолонцоваться рыбкой, ставшей вдруг дорогим деликатесом.
Выставляя жерди на беличьих переходах, Алексей далеко ушел от избушки. Миновал ровный прилавок с элитным кедрачом. Путик пролегал уже по крутому, обрывистому склону. Далеко вверху таились невидимые в тумане скалы, внизу — парила незамерзающая безымянная речушка, берущая истоки с тех же гольцов, что и бешеная Коозу. До перевала больше половины пути пройдено, в рюкзаке же — никакой добычи. И кобеля что-то не видать и не слыхать. Правда, умный Дымок по белке почти перестал работать, да и чего ему стараться, если хозяин только поглядит на облаиваемого зверька и, даже, не стряхнув с плеча ружья, идет дальше. А какой резон хозяину стрелять, если дробовой патрон дороже приемной цены беличьей шкурки? Охота на белку с ружьем — себе в убыток. Уж лучше этот патрон приберечь для глухаря. Впрочем, глухарь — забота побочная, а вот соболя кобель вполне может загнать по малоснежью, да пока не фартит ему.
Кобель пока о себе не напоминал ничем, но Алексей знал, что Дымок рыскает где-то в верхах и движется параллельно хозяину. Иногда рваные собачьи наброды выходили на путик, кобель некоторое время трусил по лыжне отдыхая, а потом снова уходил в верха, но рабочей полайки не подавал. «Ничего, на Коозу трех-четырех котов все равно возьму», — утешил себя Алексей и прибавил ходу.
Безымянная речка чернела уже почти рядом с путиком, под пологим склоном. Здесь начинался редковатый высокогорный кедрач из низкорослых лазовых деревьев, тянущийся до седловины перевала. В этом худосочном кедраче ему повезло: снял сразу трех белок. Одну — из древесного капкана, двух — из петелек. Удача стала поворачиваться к нему лицом: пока дошел до седловины, в рюкзаке лежали уже семь белок.
Повеселело на душе. Какой ни есть, а заработок. Не зря ноги до перевала бил, да и кобельку ужин обеспечен. И едва подумал о Дымке, как услышал его приглушенный лай в скрытых туманом скалах. «Неужто кота загнал?» — радостно трепыхнулось сердце и, свернув с путика, Алексей стал карабкаться в гору, обходя острые выступы скал, путаясь лыжами в зарослях чапыжника.
