Начинались бомы, где с одной стороны, над дорогой, высились скалы, с другой кипела порожистая Бия. Скоро покажется и порог «кипяток», самый опасный участок трассы. Там, с двухсотметровой высоты видно, как далеко внизу кипит и пенится бешеное течение. У Алексея всегда захватывало дух в том месте, и «кипяток» уже близок. Метров двести осталось, не больше… Сто пятьдесят… Сто… Скоро, скоро… — беззвучно шептали раскисшие от побоев губы, пузырясь кровью. Глаза напряженно отслеживали мельтешение деревьев за левым краем дороги. Скоро деревья расступятся, и внизу сверкнет Бия.
Он уже все решил для себя, и только ждал нужного мгновения. Пульс в его висках удар за ударом отсчитывал остающиеся секунды жизни.
Деревья за левой обочиной отступили. Вихрем пронеслась последняя кедрушка и осталась позади, за спиной, оголяя обрывистый, высокий берег реки. Парни с обеих сторон, похоже, дремали. Умаялись, бедные…
Мощный «джип» легко взлетел на крутую седловину перевала. Свет хлынул сверху, с солнечного неба и снизу, отраженный от реки, и дал знать: пора!
«Все!» — жарко пронеслось в голове. Напружинившись, Алексей резко рванулся вперед, ухватившись за баранку руля и вывернув ее влево.
Из горла водителя вырвался хрип. Его шею намертво прижал к подголовнику локоть Алексея, и тот уже ничего изменить не мог. Очухавшиеся парни запоздало тянули его назад, колотя по спине, но он не испытывал боли. Пальцы приросли к мягкой оплетке руля.
«Не жалеешь об этом?» — беззвучно приник к его уху ангел-хранитель.
«Нет. Потому что люблю», — сердцем ответил Алексей.
«Лети с миром, и Бог тебе судья…»
Тяжелый бампер «джипа», усиленный модными наворотами толстых хромированных труб, снес придорожный бетонный столбик как соломинку, и Алексей, на краткое мгновение, ощутил под собой звенящую пустоту бездны. Она не пугала, а наоборот, несла отрадное облегчение, как избушка в конце долгого и надсадного путика. «Будь счастлива, любимая Аленушка, в этой жизни. Наши души встретятся в Вечности», — сверкнула прощальная мысль, озарив его жаждущую покоя душу сгустком невиданного света. В зрачках навсегда распахнутых глаз отразился рыжий всполох всепожирающего пламени.
Звука взрыва он не слышал — был уже далеко.
Когда солнце, скатываясь к перелескам, обожгло верхушки берез, матерый поднял голову из лунки и прислушался. Это был крупный волк, красивый в своей силе и зрелости. Шея тугая. На бугристом костлявом загривке топорщилась жесткая голубоватая шерсть, металлически поблескивала на солнце, и от этого волк казался очень прочным, отлитым из упругой голубой стали.
Кончики рыжеватых ушей подрагивали на широколобой голове. Левое ухо было рассечено надвое, что придавало волчьей морде выражение суровости. Но глаза спокойно-мудры. Осенью тащил на спине полузадушенного ягненка для волчат. Из предосторожности к логову шел безлюдной обычно, болотистой низиной. Там в то раннее утро случайный охотник поджидал уток. Увидел пробегающего неподалеку волка — пальнул вдогонку.
Заряд подарил ягненку легкую смерть, избавил от мучений в молодых, неумелых зубах. Одна картечина ужалила и матерого. Рана быстро зажила, затянулась лысой черной кожей, и теперь, казалось, у него три уха. И каждое слушает и сообщает хозяину, что творится на этой снежной равнине, побитой ржавыми веснушками кустарников и островками берез, расстелившихся застывшим дымом.
Поднимал он голову умышленно медленно. Показывал своей неспешностью отдыхающей семье, что не встревожен ничем. Просто день кончается, пустой желудок льнет к хребту, заставляет думать о добыче. Все это поняли и глядели на матерого из снежных лунок со спокойным ожиданием.
А он — слушал. Долго слушал, внимательно. Окаменел весь. Плотно сомкнул челюсти и дыханье задержал. Всеми тремя ушами слушал, каждой шерстинкой.
Наступал особый вечерний час, когда одни звери и птицы готовились к ночлегу, другие — к охоте. Но все они пока притихли по норкам, ложкам и гнездам. Ждали, когда минует стык дня и ночи, и каждый займется своим делом. Только далекая сорока нарушала безмолвие этого часа: возмущенно стрекотала в березнике.
Волк сел и огляделся. Обшарил глазами ржавый кустарник, завязший в рыхлом снегу и уже распластавший по сугробам тонкие ломаные тени. Осмотрел каждый бугорок: не тронут ли чужими следами, пригляделся к далекому взгорку с забежавшими на него березами.
Там густое и теплое мартовское солнце барахталось в паутине голых ветвей, не могло выпутаться и медленно оседало вниз. Над солнцем и леском кружили несколько ворон. Видно, успели чем-то поживиться и созывали сородичей.
Матерый широко зевнул и потянулся на лапах, с хрустом разминая кости. И сразу зашевелилась вся семья. Поднялась волчица, стряхивая с округлого живота комочки талого снега. Вскочили из лунок чуть поодаль два переярка и три молодых волка. Молодым надоело лежать во время дневки и они, скалясь в улыбке, лезли к матери, заигрывали. Небольно хватали за шею, мусолили шерсть.
