— Мне было семнадцать, когда я понесла. Отцом ребенка был Данте. Всё это хранилось в страшном секрете, ведь никогда раньше малефики не давали потомства… Мне давали травы, специальные, но я так и не скинула. Тогда я была так напугана, что пила их беспрекословно. Зачем мне был ребенок? Чтобы подарить его этому ужасному миру? Помню, я вначале даже пыталась спрыгнуть с лестницы так, чтобы… Но потом Феликс поговорил со мной. Сделал внушение. С ним был Тито, и тогда я поняла, что если я еще раз решусь попытаться прервать беременность, умрет не один, а двое. Может, даже трое, ведь Тито… Ты знаешь Тито. Я разродилась в августе. Мне не дали младенца в руки, сразу унесли. Я даже не знала, кого родила, мальчика или девочку. Феликс потом сказал, что он умер, слишком слаб, но он обманул меня. А я тогда так обрадовалась! Мне было семнадцать и я не хотела быть матерью. Это потом дошло… И вот на днях я узнала, что Дани видел нашего сына. Феликс его воспитал в Стреппе и назвал Лорканом. Между Дормсмутом и Стреппой неделя пути, Джолант. Он был так близко всё это время! Сейчас ему десять. Как думаешь, он жив?
Она наклонила голову и плеснула себе на колено, убирая с него развод кровавой грязи. Джолант не дышал. Он смотрел во все глаза на Чонсу, такую хрупкую, такую красивую. Ревность к мертвецу вспыхнула в нем. Да, она была старше его, но на какие-то семь лет, но у неё был ребенок, которого скрывала Церковь. Боги, ребенок!
Что бы он сделал на месте ключников? Зачем надо было разлучать мать и дитя?
Затем, что это делает малефика — человеком. Матерью.
Затем, что мать всегда хочет быть рядом с ребенком. Такого малефика не отправишь на задание, не сошлешь на войну.
Затем, что дитя двух малефиков — это страшно. Да чего таиться, Джолант представил, какой младенец мог получиться от того чудовища со звериными глазами, и содрогнулся. Был ли он человеком вовсе? Может, не зря его не показали матери? Берегли её рассудок от преждевременного безумия…
— Ты никогда не говорила об этом.
Чонса усмехнулась, положив подбородок на колени.
— Ты никогда не спрашивал. Кажется, это второй раз на моей памяти, когда мы с тобой просто говорим. Не обсуждаем задание, не говорим о судьбах мира и не оправдываемся за боль, что причинили друг другу. Жаль, что для этого должен был случиться конец света.
И ему было нечего добавить.
Похороны были на следующий день, дул сильный ветер, что гнал грозы в сторону гор. Тела малефиков предали огню на южный островной манер, на побережье и в украшенных сухоцветами лодках, что уплыли прочь, а догорев до дна, сгинули в морской пучине. Пламя было такое, что корабли, возвращавшиеся в Сантацио, принимали его за новый маяк.
Чонса не плакала, но этот огонь затопил её глаза от века до века. Внутри что-то сгорело, погасло, и остались только пепел и тьма.
— Можно тебя?
Джолант обернулся на брата. Вчерашний разговор ему не понравился: убедить медика расстаться с любимыми игрушками было так же сложно, как отнять у волкодава мозговую косточку. Чувства триумфа эта маленькая победа Колючке не принесла, хотя бы и потому, что теперь Гвидо откровенно издевался над Джо: встретив его в коридоре, вместе со слугами прижимался к стенке и опускал глаза, при любом поводе норовил поклониться и вообще вел себя как кретин. Только вот сейчас смотрел встревоженно и без привычной улыбки. Был бледен.
— Что случилось?
Брат схватил Джоланта под руку и оттащил к стене. Они возвращались в особняк-лечебницу, вокруг шумел город Поющего народа, удивительно тихий в утренние часы. Ближайшие дома у пристани, с которой они шли, каменные и двухэтажные, а Колючка настолько привык к неуклюжим деревенькам Бринмора, что ему казалось — те вот-вот упадут на их головы. Или кто-то выплеснет на них помои. Или выскочит петух и вцепится в волосы, как уже бывало где-то под Ноктой, но в Сантацио были другие порядки и иной уровень устройства города: проблемы с ночными горшками решала канализация, петухи и прочая скотина жили выше, а крыши держала трезвость строителей.
— И не начинай снова про Чонсу, прошу тебя. Она только что похоронила…
Кого? Был ли «Да-Ни» её возлюбленным или просто ошибкой молодости? Будет ли она так скорбеть по Джоланту, если он…
— Нет. Боги, нет. Нет, дело не в Чонсе. Вот, мне только что передали в порту…
Он сунул в руку Джо маленький сверток пергамента. В последний раз он видел такие у Феликса на голубятне, тот получал письма из других малефикорумов через птичью почту, записки были крохотными и чаще всего зашифрованными, чтобы сберечь место. Эта — не была. Закорючки букв написаны явно поспешно, но читаемы. В конце клякса.
«Король мертв. Тито убил всех. Акт о малефеции. Они идут за вами.»
Король мертв. Тито убил всех. Тито убил всех? Всех жителей? Кого всех? Кто идет?
До Джо дошло не сразу. Гвидо стоял, глядя в его хмурое лицо, на котором осознание проступало медленно и неотвратимо.
Король. Убил короля. Калахан Мэлруд. Его отец мертв.
