В Сюре Атына дрогнула туго натянутая нить. Дрогнула… и оборвалась, как струна на кырымпе.
«Твоего двойника больше нет», – облегченно шепнула память – та часть осенней памяти, которая не могла забыть злобный уход Соннука.
«Твоего брата больше нет! – застонала память нынешняя. – А скоро не будет никого».
Руки, что снова бездумно начали было просеивать грязь сквозь пальцы, поникли. К чему искать гранник, если Землю уже не спасти?
– Котел раздавил Сата, – сказал Атын грязным босым ногам Илинэ.
– А это что? – Она поднесла к его лицу мутно блеснувший камень. – Рядом лежал.
Атын встал с колен, замирая сердцем. С трудом подавил сразу два глупых, стыдных желания: прижать Илинэ к груди и разрыдаться… или наоборот – разрыдаться и прижать Илинэ к груди. Поискал глазами, где бы промыть Сата. Язык бормотал сам по себе:
– Нет воды, чистой воды нет, воды нет нигде…
Оба были чумазые, изможденные, промокшие насквозь. Оба тихо заплакали, клонясь голова к голове. На щеках забелели очищенные дорожки.
– Эй! – крикнул Нурговуль. Сидя у валуна, тонгот напрасно ждал, когда эти двое очнутся. – Эй, сюда кто-то идет!
Они не слышали. В их ушах плыли тихие скорбные звуки – печальная песнь говорящих хомусов и тонко звенящих кырымп. На ладонях, подставленных одна под другую, сияли омытые слезами грани волшебного камня.
– Не видите, что ли, люди идут! – надрывался Нурговуль.
Они не видели. В их закрытых глазах рушилось сине-белое, лучисто-золотое небо Элен и кружилась пестрая Орто. Так в створках раковины, вырванной ветром из берегового утеса, в миг ее падения предстает огромный радужный мир, зримый лишь ласточкам, что вьют в расщелинах гнезда…
Они опомнились от бликов на веках. Медленно танцуя в ладони Илинэ, Сата запел.
«…камень живой и может плакать. Он умеет смеяться и петь, представьте себе – он поет! Если становится легким – это к радости, а к удаче в нем загораются звезды», – голосом Эмчиты заговорила память в Атыне.
– Илинэ! – позвал откуда-то детский голосок.
Она оглянулась. Атын поспешил отскочить. В пещере лежал погибший брат, половина его Сюра… часть сердца… а он – он забыл обо всем!
От края обугленного леса к ним бежала очень грязная девочка. За нею еле поспевал грязный горбатый паренек. Илинэ едва узнала Айану и Дьоллоха. Показались старейшина Хорсун с конем, матушка Лахса, Манихай… Урана, Олджуна, воительница Модун, багалык Бэргэн… Тимир, Сандал и воины.
А за миг до того, как она угадала, кто есть кто среди этих грязнуль, Илинэ почувствовала, что ветреный воздух вокруг насыщается мягким лучистым теплом. Тепло струилось из ее рук. В них, просвеченных изнутри волшебным камнем, трепетал огонек. Маленький, не больше лепестка лилии, белый и нежный.
Люди остановились. Почти уже дойдя до пещеры, обернулся и замер Атын. Илинэ стояла на поляне с огнем в ладонях!
Хорсуну померещился насмешливый вызов в глазах девчонки. Вот и открылась перед всеми ее подлинная, подлая суть! Разве обычные люди могут, не обжигаясь, держать огонь в руках? Разве хвалится кто-то перед другими, да столь дерзко, опасным умением?!
Вспомнился далекий день, детская потасовка у озера Травянистого, когда впервые увидел Илинэ. Внимательные глаза смотрели невинно, доверчиво… Аж сердце ожгло, размяк, будто в дождь тетива… Заворожила, околдовала! Не распознал в лживых глазищах затаенного зла! То же было и при отравлении воинов в Эрги-Эн, и после, после… Так и не выпытали у нее имя оборотня, что удрал от багалыка с тропы у холма, выметя веткою след. Кто, кроме этой мерзавки, мог выкрасть меч Быгдая из Двенадцатистолбовой во время медвежьего пира? Кто сбежал к врагам и прикатил в Элен в Бесовском Котле с неизвестными целями? Всегда выходила сухой из воды!
Как самому себе объяснить, почему до сих пор терпел, почему не выяснил все? Чей промысл раз за разом отводил от черной колдуньи руку возмездия? Что она теперь задумала – мир погубить?!
Выдернув батас из ножен, Хорсун в бешенстве шагнул вперед:
– Убить тебя мало, бесовка!
– Мое дитя! – завопила Лахса. Рысью прыгнула на плечо, впилась ногтями в шею!..
– Моя птаха! – хрипло вскричал жрец.
Схватил руку Хорсуна, стиснувшую черень батаса, осекся, скользнул взглядом в землю.
– Твоя дочь, – пробормотал устало.
Олджуна испустила судорожный вздох:
– Это правда! Я знала, я тоже собиралась сказать, – она заторопилась, – я хочу признаться, Хорсун, повиниться во всем, даже если не время сейчас, даже если ты не простишь… Не Илинэ, а я отравила воинов на торжищах! Я убила орленка. А еще… я оговорила тебя перед Тимиром!
Хорсун не слышал. Страшная возвратная сила памяти и чувств потрясла его. Сгреб Сандала за ворот дохи:
– Что городишь, старый пустобрех?!
К Хорсуну вскинулись измученные глаза. На багровой щеке задергался рваный шрам. Жрец просипел в лицо:
