В следующий раз мы встретились, когда я уже заканчивала школу, и отец меня с собой в гости к фон Шлиссенам. Герберт провел с нами всего полчаса и показался мне абсолютно чужим взрослым мужчиной. При встрече он поцеловал меня в щеку, от смущения я не знала, куда себя девать, и кажется, даже разбила вазочку с джемом.
Вернувшись домой, я расплакалась от того, что моей мечте о сильном и верном друге не суждено было сбыться. Маленькие дети не так ощущают разницу в возрасте, как подростки - теперь мне казалось, что между мною и Гербертом пролегла огромная пропасть в сотни и тысячи лет! Слишком большая разница была между тем, двадцатилетним, и сегодняшним Гербертом. Я рассказала обо всём своей няне, и Ольга Федоровна посоветовала мне не отчаиваться.
- Ты, Машенька (она с детства звала меня этим русским именем), не переживай! У тебя своя жизнь, у него своя, тебе ещё учиться, а Герберт человек занятой. Если любовь твоя не каприз детский, если он тебе нравится, что же, на всё воля Божья! А если и забудешь его, то невелика беда, значит, не суждено вам быть вместе.
Как мне несказанно повезло с моей няней. Отцу удалось убедить ее тогда в 1942 году, что при любом исходе войны в Смоленске у нее нет будущего. Пользуясь своими связями, он решил вывезти русскую учительницу с собой, как будущую домработницу - так Ольга Федоровна Светлова оказалась в Мюнхене в нашей семье.
Сначала она воспитывала мою старшую сестру Эльзу. Девочка родилась болезненной и умерла, немного не дожив до своего девятого дня рождения. Через два года после её смерти, в мае 1951-го, родилась я. Мою бедную маму я почти не помню, и Ольга Федоровна воспитала меня как свою собственную дочь.
Постепенно я стала забывать Герберта, поступила в колледж, и у меня появился друг, мой ровесник. С Робертом было легко и весело, он был душой всех студенческих компаний, и мне понадобился почти год близких отношений, чтобы убедиться в их бесперспективности. "Ты слишком серьёзно смотришь на жизнь. Мы просто хорошие друзья, ничего более!" - после этих слов Роберта я решила с ним расстаться. Однажды ночью я проснулась вся в слезах - мне приснилось что-то ужасное, отчего всё тело сотрясала дрожь. Вечером отец сообщил мне, что несколько часов назад случилась трагедия - родители Герберта погибли в Альпах, погребённые под снежной лавиной.
Мы встретились с Гербертом на похоронах, и, увидев его, я не смогла сдержать слёз. Передо мной стоял одинокий, испуганный и беспомощный маленький мальчик. Мы провели вместе двенадцать дней, которые запомнятся мне на всю жизнь. Я снова была со своим другом, я могла заботиться о нём, дарить ему свою любовь и ласку. Ни о каких интимных отношениях не было и речи - мы провели это время, как настоящие брат и сестра.
Однако учёба не позволяла мне дольше оставаться с Гербертом. Мы вновь расстались, но я, как могла, следила за его жизнью. Я знала, что последние три года он периодически ездил в Индию на строительство филиала компании, что с недавних пор его часто видели в компании эффектной, высокой черноволосой девушки, с которой он отправился в свою последнюю поездку. Глупо было мучить себя ревностью - мы оба были взрослыми людьми и не давали друг другу никаких обещаний.
Узнав об авиакатастрофе, в которой чудом удалось выжить моему Герберту, я решила немедленно лететь в Индию. Отец связался с госпиталем, и, узнав, что фон Шлиссену необходима сложная операция на позвоночнике, подключил к этому выдающегося немецкого нейрохирурга. Вскоре я вместе с доктором Лубинусом и его ассистентами летела в Нью-Дели...
Первые несколько недель после операции были для меня самыми тяжёлыми. Герберт мужественно боролся с болезнью, и видимо, чтобы отвлечься, неоднократно возвращался к своим видениям, каждый раз вспоминая новые подробности. Он говорил о необыкновенном обострении всех чувств, чрезвычайно детальной и цветной картинке, о том, которая была намного ярче той, что нас окружает в действительности. Он в подробностях описывал мистический золотой свиток, который держал в своих руках русский царь Иван в его сне. Наверное, он каким-то особенным образом запечатлелся в его воспаленном мозгу. Я полагала, что такой сильный акцент на подобные глупости не приведёт ни к чему хорошему, поскольку сознание Герберта соблазняется потусторонними наваждениями и не может им противостоять. Своими опасениями я поделилась с доктором Виджаем. Однако он настойчиво порекомендовал не перечить больному и ни в коем случае не спорить с ним по поводу природы его психоделических снов.
"У него сильнейшие головные боли, просто невероятные, и всё это последствия ужасной травмы! Герберт-сахиб очень мужественный человек, он никогда не жалуется, однако для облегчения страданий мы каждый день даём ему мощные обезболивающие. Прошу вас, госпожа Валленстайн, не надо его сильно напрягать, поскольку господину Герберту и так приходится несладко!".
