Я думала, что мы сядем за один из столиков во дворе, но он взял меня за руку и увлек внутрь. Вестибюль был узким, стены покрыты красно-золотым орнаментом, вышедшими из моды арабесками, на полу лежал красный палас, тянувшийся в коридор и комнаты. Пахло пылью и дешевыми духами. Доска с ключами была почти полна. Адем взял у меня ведерко, поставил на стойку и, не выпуская моей руки, повел за собой по коридору. Он остановился возле третьей двери, эта комната была одной из самых просторных и комфортабельных, именно здесь он когда-то на три дня поселил меня. Не говоря ни слова, Адем увлек меня на кровать. Простыни были несвежими и пахли потом. Он задрал мне платье и сразу же овладел мной, я почувствовала головокружение, смешанное с удовольствием. Синеватый отблеск светящейся вывески падал на кровать, и я знала, что задолго до сегодняшнего дня мы уже переживали это, что-то, бывшее теперь за пределами моей памяти, началось годами ранее именно здесь.
Чуть позже в глубине коридора открылась дверь, и из номера вышла пара. Мы слышали, как они прошли, разговаривая и громко смеясь, затем остановились у стойки, и голоса стихли. Но звонка не последовало, и через некоторое время они удалились вниз по улице. Какое-то время Адем лежал возле меня, потом встал, надел брюки и сел на край кровати. Отведя волосы, упавшие мне на глаза, он пристально посмотрел на меня.
— Вчера что-то случилось? — тихо спросил он.
Я почувствовала, что выражение моего лица меняется; так же как Мелих, я не умела лгать, подумала: а вдруг он следил за мной, вдруг ему все рассказали? На мгновение мне представилось, как те две женщины звонят в дверь отеля с намерением рассказать ему о чужаке, поселившемся в парке. Я не отвечала, а он снова вытянулся, придавив меня своим телом, взял мое лицо в ладони и посмотрел мне в глаза.
— Мелих сказал мне, что у тебя болела голова, когда ты пришла. Что он хотел дать тебе твои таблетки, но ты отказалась.
Я молчала.
— Он волновался, — добавил Адем, тем самым вынуждая меня ответить. Мои глаза наполнились слезами. Мне хотелось быть рядом с сыном в этот момент, рассказать, что именно он смог наполнить чем-то гораздо более весомым, чем все тяжести мира, ту сумку из искусственной кожи, с которой я вошла в жизнь его отца. Я хотела сказать это Мелиху, держа его лицо в своих ладонях, как Адем держал мое. Я хотела рассказать, что это он смог укоренить меня в этой жизни, в которую я попала почти случайно, но смогла бы я найти в себе силы, чтобы рассказать ему, как другая рука, не державшаяся за эту тяжелую сумку, все время тянула меня в прошлую жизнь, туда, откуда я пришла, но куда — об этом я даже не подозревала.
— Волноваться не о чем, — тихо сказала я.
— Ты не уйдешь.
— Я не уйду.
Он долго смотрел на меня, и я смогла вынести этот взгляд. Потом добавила уверенным голосом:
— Ничего не случилось, — и только произнеся эти слова, я осознала, насколько солгала.
— Тем лучше, — сказал Адем.
Он улыбнулся, поцеловал меня, скатился на бок, освобождая мое тело, и встал.
— Пойдем съедим мороженое.
— Иди, — сказала я не двигаясь, — я скоро приду.
Он заправил полы рубашки и вышел из комнаты. Я поднялась и прошла в ванную. Встав босыми ногами на холодный фаянс, начала мыться, разглядывая следы чужой жизни вокруг меня: в раковине остались черные волосы, полупустая губная помада была забыта на полочке.
Когда я спустилась к стойке, он, улыбаясь, протянул мне ведерко с мороженым. Оно было пустым, а ложечка лежала на стойке, в сторонке. Парочка, шептавшаяся в вестибюле, прикончила его. Я подумала о Кармине и улыбнулась.
Адем проводил меня до конца улочки, я посмотрела, как он повернул обратно, вошел в отель и закрыл дверь.
Дойдя до конца следующей улицы, я, вместо того чтобы повернуть налево, повернула направо. Не знаю, рассеянность ли, усталость или тайная и упрямая мысль, не покидавшая мой мозг, привели меня к парку, но я неожиданно оказалась перед огромной темнотой, скрывавшейся за хрупким ограждением, где даже свет уличных фонарей терялся в черноте деревьев. Мгновение я неподвижно стояла на тротуаре, затем медленно перешла через улицу.
