Когда мы приходили на опушку леса, я сажала тебя на плечи, и мы вступали в полумрак, похожий на полумрак церкви, и в тишине, под сводами деревьев, мы говорили шепотом. Я приводила тебя к пруду, и, улегшись на берегу, мы долго рассматривали странных животных, не похожих ни на рыб, ни на насекомых, которые держались на поверхности или проплывали под водой, и водомерок с огромными лапками, которые наводили на тебя ужас. В жару я снимала свои туфельки, заправляла подол юбки в трусы, раздевала тебя и заходила в пруд; держа тебя за запястья, я осторожно окунала тебя в воду, и ты вопил от страха и восторга, когда твои ножки погружались в тину. В самом разгаре лета мы голышом лежали в траве у воды, тучи мошкары облаком кружили над нами, и мы слушали их тихий пронзительный гул. Я рассказывала тебе истории, и их герои с помощью моих пальцев оживали на ковре из листьев. Там, в лесу, возле пруда мы проводили дни напролет, и тем удивительнее нам было по вечерам возвращаться домой, дом уже не казался нам нашим домом, и тем удивительнее было снова видеть родителей.
Однажды, лежа голышом на траве, как маленький принц в короне из жужжащего облачка мошкары, ты сказал:
— Теперь я.
Я удивленно посмотрела на тебя, но ты не видел меня, ты рассматривал небо через просветы в листве и рассказывал свою первую историю. Она была так же прекрасна, как самая прекрасная из моих, меня переполняла гордость, и я обняла тебя; я не могла представить тогда, к какому ужасу, к какому кошмару все это приведет нас.
Следующей зимой сильная гроза сорвала водосток, но ты продолжал слышать соловья. Я начала ненавидеть эту птицу, но продолжала делать вид, что слышу ее, но теперь она казалась мне чем-то мрачным и пугающим, она несла угрозу, которую я не могла объяснить. Что-то чужое насильно вошло в нашу жизнь, и я хотела бы закрыть перед ним дверь, но не могла, уже не могла, было слишком поздно.
Перед тем как войти в отель, я вынула из сумки гвоздику и, скривившись, разгрызла ее, немного пожевав, затем выплюнула горькую шкурку на тротуар. В холле Мелих старательно собирал сиреневые мыльные стружки, рассыпанные на стойке. В воздухе так сильно пахло лавандой, что я подумала, он не заметит запаха гвоздики, но, когда я обняла сына, он поморщился. И сказал, что пахнет невкусно, я согласилась, подумав, что так пахнут жабы и змеи, которые живут во мне, и эта ложь, что исходит из моего рта, но никогда не станет правдой. Должно быть, у меня был грустный вид, потому что он обвил мою шею руками и прижался ко мне. Немного поболтав с Валерией, мы направились обратно. Дома Адем уже проснулся и пил пиво, сидя на диване в гостиной и читая газету. С голым торсом, смуглый и толстый, покрытый густыми волосами, он был похож на ручного медведя. Мелих поцеловал его и ушел играть в свою комнату. Адем отложил газету с непонятными мне значками и, улыбаясь, спросил:
— Ты упала? У тебя все колени зеленые.
Опустив глаза, я посмотрела на свои брюки, испачканные зеленью.
— Ах, нет, я просто немного посидела в траве, — ответила я.
Неожиданно я почувствовала себя очень уставшей, и подошла к нему, чтобы сесть рядом. Легла и положила голову ему на колени. Он тоже почувствовал запах гвоздики и наморщил нос, вопросительно глядя на меня.
— Я была у дантиста, — сказала я. — У меня болел зуб уже несколько дней, и мне наконец удалось попасть на прием…
Я замолчала, не зная, что еще сказать. Закрыла глаза и почувствовала, как он провел пальцем по моим губам.
— Открой рот, — сказал он грозным голосом, — покажи мне этот гадкий зуб, я с ним поговорю.
Я покачала головой. Запах гвоздики теперь вызывал у меня отвращение, и я знала, что больше не смогу ощутить его, не вспомнив равнодушного холода твоих глаз.
— Ты не увидишь его, он совсем в глубине, — вздохнула я.
Он что-то сочувственно прошептал, затем мягко прижал холодное стекло бутылки к моей щеке.
— Я сделаю тебе все зубки из золота, — сказал он, — только из золота, целое колье из золотых зубов, они никогда не заставят тебя страдать от боли.
Я попыталась улыбнуться, но губы только искривились, а глаза наполнились слезами. Когда я прижалась лицом к его плечу, он взял меня за подбородок и сказал:
— Ну, открой глаза, — и я не смогла не послушаться. Он пристально посмотрел на меня, потом отпустил и поднес бутылку к губам.
— Тебе надо было подождать, когда я проснусь, я пошел бы с тобой.
Я не могла выговорить ни слова и только покачала головой в знак того, что это было невозможно. Он больше не смотрел на меня. Спустя несколько минут он спросил изменившимся голосом:
— Тебе было больно?
— Да, — вздохнула я, — да, мне было больно.
