Конечно, я должна была наконец рассказать ему о тебе. Конечно, я должна была рассказать, что у меня был брат, о котором я никогда ему не говорила, и что этот брат был — я должна была это сказать — сумасшедшим, таким же сумасшедшим, как те гримасничающие безумцы, прижимающиеся лицами к зарешеченным окнам больниц, как та безумная старушка в парке. Он был ангелом, чудом, но он был таким же безумным. Его разум отказывался оставаться пленником внутри черепа, он был похож на странного необузданного зверька, который отказывался жить на своей ветке и сначала резвился повсюду, а затем засыпал в глубине вашей ладони, на вашем плече или у вас на затылке, обняв вас своими мягкими лапами; его невозможно было забыть, вы не могли жить без него, но неожиданно для вас самих вы не смогли жить и рядом с ним. Я должна была вырвать из себя эту правду, как тот золотой зуб, найденный детьми на дне ручья, но я не сделала этого, она осталась невысказанной и бесполезной, кому может быть нужен золотой зуб, если его когда-нибудь не найдут дети?
Адем не шевелился. И, хотя он смотрел куда-то в сторону, у меня было ощущение, что он ждет, когда я заговорю; он дышал в одном ритме со мной, слегка учащенно. Так прошла минута, затем еще одна, наконец он поставил бутылку на столик и встал.
— Мне пора на работу, — произнес он и вышел из комнаты.
Когда Адем вернулся, на нем уже была его форма ночного портье. У порога он только махнул мне рукой, повернулся, и я услышала, как за ним закрылась дверь.
Чуть позже я спустилась приготовить ужин Кармину. Я не осталась у него надолго, сославшись на зуб, и только взглянула на картины, которые он мне показал. На одной из них угадывался легкий след на берегу пруда, словно тень какого-то невидимого персонажа; кажется, я не рассказывала ему о нем, но у меня так и не хватило духа расспросить художника.
Жозеф лежал на полу между картинами и, следя за мной, вилял хвостом. Я присела и почесала его за ушами. Я посмотрела в его рыжие глаза и подумала: как я могла не замечать этого раньше? Он так походил на пса, который когда-то был у тебя, на ту собаку, которую ты нарисовал однажды, и я долго хранила этот рисунок, сделанный твоей рукой; меня бросило в дрожь от этого сходства, словно та самая собака смотрела на меня сейчас сквозь прошедшие годы. Когда пес лизнул мои пальцы, у меня возникло нелепое ощущение, что он в свою очередь узнал меня, не он, конечно, а та, другая собака, словно время стянулось, как в рубец стягивается рана, и что все должно снова уладиться.
Потом я вернулась домой и уложила Мелиха спать. Он уснул, а я еще долго сидела на краю его постели. В комнате стояла тишина, и я слышала, как он спокойно дышит. Я думала о тебе, о твоем лице, я не успела увидеть, как оно изменилось; ты совсем вырос, пока меня не было рядом, и все же, пока я думала о твоих еще незнакомых чертах, об этом длинном бледном шраме, об этой недоверчивой и такой детской улыбке, я испытывала ту же нежность, то же головокружение, что и раньше.
С тех пор как я очнулась на пороге отеля, в моей жизни случалось очень мало переживаний, похожих на эти. Конечно, у меня был Мелих, маленький живой комочек, появившийся из моего живота, в шлеме из черных волос, как маленький воин, — это семейная черта, говорил Адем, плача от радости, все мальчики в нашем роду рождаются с волосами, как у взрослых мужчин. У меня был Адем; когда он болел или был уставшим и ему так не хватало его матери, когда он думал о своих родных, которых ему не суждено было больше увидеть, о том, что однажды, после смерти, он ляжет в эту чужую для него землю, тогда в его глазах я видела все то, что он не решался мне рассказать. И иногда со мной было лицо Кармина, особенно когда он находился совсем рядом, и стоило чуть наклониться, чтобы наши щеки соприкоснулись; или когда молчал и все мысли пробегали по его лицу, как пробегают по земле тени от облаков, и если забыть о том, что это просто облака, скрывающие солнце, то можно было бы подумать, что существует еще один мир, полный и тишины, и шума, параллельный нашему, тому, который называют нашим.
