Я подняла карусель с пола, и даже ее тяжесть показалась мне знакомой. Сжав ключ двумя пальцами, я стала внимательно рассматривать облупившихся лошадок — на их шеях еще были видны следы нарисованной упряжи — и двух крохотных всадников, сидящих лицом друг к другу. Они были неумело закреплены на спинах лошадей, а их тряпочные костюмы уже много раз отклеивались и не раз были приклеены заново. Теперь эти всадники были похожи скорее на маленьких грязных оборванных бродяг. Нет, двух таких одинаковых каруселей существовать не могло. Но все-таки я не была в этом до конца уверена, поэтому промолчала. Я почувствовала неодобрение в молчании Мелиха. Он не понимает, что я не могу ответить, но что поделаешь, если в моем прошлом не хватает страниц — двери открываются в пустоту, дорожки ведут в никуда, но, как только я упорно пытаюсь вспомнить, боль пронзает виски и заставляет отказаться от всяких попыток.
В этот момент мы услышали звон ключей, звук шагов, и в комнату вошел Адем. На нем была униформа ночного портье, залоснившаяся от носки, он был бледен и рассеянно хмурил густые брови, как всегда, когда был смертельно уставшим. Увидев нас лежащими, он улыбнулся, потом его взгляд упал на карусель. Его лицо помрачнело. Он бросил на Мелиха короткий взгляд, и я почувствовала, как сын вздрогнул и напрягся в моих объятьях. Адем сказал ему несколько слов на своем языке, но Мелих не ответил, а лишь упрямо покачал головой, я поняла только пару слов, среди которых «потому что», сказанное тоном, не терпящим возражений. Посмотрев на Адема, я сказала:
— Мелих говорит, что получил эту карусель в подарок, но не хочет рассказать ни кто ему ее дал, ни где он ее нашел.
Адем перестал хмуриться и начал расстегивать куртку.
— Это я дал ему ее, — сказал он. — Кто-то оставил карусель в одной из комнат, в отеле, но так и не вернулся за ней. Какой-то мальчик возраста Мелиха, нет, даже постарше. Я сказал Мелиху, что, если он не вернется за каруселью через год и один день, тогда он может оставить ее себе.
Отец подмигнул сыну. Я не отводила от него глаз, но не могла понять, говорит ли он правду; он привык лгать, ему приходилось лгать всю жизнь, чтобы выжить. Я и сама не знала, что было страшнее — ложь или такая правда. Неужели это действительно ты где-то забыл или потерял свою карусель? Адем снял фуражку и бросил ее на кровать.
— Ведь это не так уж важно? — спросил он. — Ну и оставь малыша в покое.
Я не ответила. Мне не удавалось избавиться от иллюзии, овладевшей мною после пробуждения, — ощущение, что в комнате нас четверо, не проходило, и знакомое беспокойство снова охватило меня. Я протянула карусель Мелиху, поднеся палец к губам, тем самым, запрещая ему заводить ее, пока я не выйду из комнаты. Затем встала и вышла. Адем пошел за мной, но я поторопилась и, войдя в ванную, закрыла дверь на задвижку. Он тихо постучал.
— Лена, — позвал он, — Лена, открой мне.
Я не ответила. В зеркале я увидела растерянные глаза на бледном лице, и это лицо тоже было твоим. Теперь я буду видеть тебя везде?
— Лена, — снова позвал Адем.
— Все в порядке, не волнуйся. Оставь меня, пожалуйста.
Я слышала, как он постоял еще немного, затем ушел по коридору. Я склонилась над раковиной и наконец выдохнула, затем глубоко вдохнула и выдохнула снова, пока не закружилась голова. Даже когда зеркало совсем запотело, я продолжала дышать на него, и за молочно-белым туманом теперь видны были только неясные черты, только контур лица. Когда мне перестало хватать воздуха, я нажала на выключатель, чтобы темнота наступила раньше, чем рассеется пар и лицо — чье на этот раз? — снова появится в зеркале.
Каждая ли жизнь похожа на игру в «гусёк»,[2] с почти стершимися, неразличимыми клетками, или на тетрадь с вырванными страницами? Возможно ли лишиться дней, недель или лет жизни, как в детстве мы лишались украденной плюшевой игрушки или став старше, дорогого кольца, чтобы никогда мир, который, как говорят, тесен, не казался нам огромным? Именно такой была моя жизнь.
Я часто спрашивала Адема, какой была его жизнь до того, как он приехал жить в эту страну, до того, как пересек границу в кузове грузовика, спрятавшись под брезентом вместе с десятью другими нелегалами, среди которых были один младенец и одна старуха, не пережившая этого путешествия. И Адем рассказывал мне тысячи историй про свою деревню, окруженную тутовыми деревьями. С весны по осень все дети с фиолетовыми ступнями из-за валявшихся под ногами плодов, и Адем среди них, пытались развести шелковичных червей в старых картонных коробках, в надежде на то, что им удастся размотать из коконов шелковую нить, чтобы соткать красивые платки и платья для богатых городских дам и разбогатеть, но это им никогда не удавалось. Они искали золото в русле почти пересохшего ручья, но ни разу ничего не нашли, кроме неизвестно откуда взявшегося золотого зуба, хотя никто в округе не был настолько богат, чтобы позволить себе заплатить за него.
