Кстати, на банкете мне пришлось отдуваться за двоих. Паньшин сразу же после полётов переоделся и уехал в город. Объяснил так:
– Нужно поторопиться с подачей заявлений. Степан Прокопьевич не зря интересовался насчёт привилегий, если промедлим, то он нас точно опередит.
Не согласиться с такой позицией было невозможно, так я и остался в гордом одиночестве. Но перед этим Александр Карлович подозрительно прищурился и вкрадчиво спросил:
– А что это вы, Николай Дмитриевич, такой довольный и загадочный? Никак на самолёте собрались Гатчину посетить?
– Собрался, – не нашёл причины скрывать своё намерение.
– Да вы что? – всплеснул руками Паньшин. – Не вздумайте! По крайней мере, если уже бесповоротно решили, то можете это проделать в одиночку, без меня!
– Почему? – спокойно спросил. Нужно же разобраться, откуда столько возмущения?
– А как вы себе это представляете? Садиться на своём самолёте прямо перед дворцом? Допустим даже, что вам удастся это сделать, но дальше вас или караул застрелит…
– Почему? – повторил, только в этот раз несколько удивился такому предположению. У нас кое-кто на Красную площадь когда-то садился на своём самолёте, и то обошлось. А тут-то…
– Без пропуска нельзя, – отрезал Александр Карлович. – Были прецеденты, знаете ли. После последнего и были приняты самые строгие меры к посетителям.
Напарник мой с многозначительным видом посмотрел на меня и, видимо, счёл, что его слова недостаточно меня убедили. И повторил ещё раз для усиления эффекта:
– Самые строгие, понимаете? Могут даже стрелять!
– Нет, в нас стрелять не нужно, – улыбнулся занервничавшему адвокату. – Зачем в нас стрелять? Мы для Империи люди нужные, пригодимся ещё. Поедем же на… На чём, кстати, поедем?
– Так поездом и поедем, – даже как-то растерялся Паньшин от моего вопроса. Откуда ему знать, что я в подобных простейших для других вопросах полный профан? А потом, похоже, вспомнил, что обещал моему отцу за мной приглядывать, и засуетился. – Вы обязательно дождитесь моего возвращения и один никуда не выходите. Хорошо, Николай Дмитриевич?
Так я оказался безлошадным на сегодняшний вечер. Это же уму непостижимо – неизвестно сколько времени тратить на поездку туда, а потом ещё добираться каким-то образом обратно…
Стоянку для самолёта решением организаторов шоу и перелёта определили в одной из конюшен ипподрома. В первый момент такое решение меня здорово покоробило (сравнивать самолёт с лошадью), но решил не пороть горячку, а для начала осмотреть предлагаемое помещение.
Это оказалось самое левое здание, если смотреть со стороны города, и самое ближнее к трибунам. И к беговому полю, само собой. Вход просторный, ворота раздвижные, широкие, крылья в проём без проблем и даже с запасом пройдут. Ещё хотел насчёт стойл пошутить, да не стал, о чём потом и не жалел. На самом деле внутри ничего не было, не пахло ни навозом, ни сеном. А вот запах свежей древесины, из которой был собран несущий каркас строения, радовал обоняние приятным смолистым ароматом. И перегородок внутри не оказалось. Одно просторное помещение, разделённое четырьмя столбами-опорами на две равные части.
– Только крышу успели накрыть, – словно бы извинялся передо мной колобок.
Кстати, что я всё – колобок да колобок, даже имя-отчество не удосужился узнать. И спрашивать как бы уже поздно, столько времени общаемся. А Паньшин тоже проморгал, не представил нас. Догадываюсь, что кто-то из хозяев этого самого ипподрома, иначе чего бы он так суетился и волновался?
Сюда мы и закатили общими с господами полицейскими усилиями мой самолёт. Да и усилия эти, честно сказать, не ахти какие. Нижние полицейские чины больше для повышения собственной значимости щёки надували да пыхтели. На ходу он лёгкий, его только стронуть с места, а дальше он и сам пойдёт. Шучу, конечно, но если двум крепким мужчинам хвост приподнять и придерживать на весу, то дотолкать аппарат до места смогут ещё два человека и не особо запыхаются. Главное, не прорвать при этом обшивку крыльев. А то смотрю, как они пальцами за заднюю кромку крыла хватаются, и сердце каждый раз вздрагивает – а ну как продавят? Им же старание показать нужно, рвение выказать, и силу свою при этом они не соизмеряют. Привыкли, чуть что, кулаком в зубы совать, в нём у них вся правда…
Сюда же вещи наши перенесли и тут же загрузили в багажный отсек. Точнее, носили все, кроме меня, а я укладывал их в одном понятном лишь мне порядке за спинки наших сидений. Замков на дверях, к сожалению, нет, поэтому просто закрыл дверь и уже собрался было уходить, как меня изрядно распорядитель удивил. Принёс колобок бумажную ленту и обычный канцелярский клей, да и заклеил мне обе закрытых двери. И сверху на полоски бумаги свою собственную печатку приложил. Пояснил при этом так:
– Моя конюшня, – оглянулся вокруг с важным видом, скосил глаза на меня. Мол, оценил ли я сказанное?
Сделал вид, что приятно удивился. Он и расцвёл, даже росточком выше стал, продолжил пояснять:
