Я в шоке. Мы с Бейли тысячу раз безуспешно искали маму в Интернете и иногда вбивали в поисковики псевдонимы, которые придумывали для нее, но никогда это занятие не принимало таких масштабов, не становилось таким методичным, никогда мы не искали ее с такой настойчивостью, так продуманно. Блокнот исписан почти полностью. Бейли, видимо, занималась поисками каждую свободную минуту, все время, пока меня не было в комнате (потому что я не припомню, чтобы она в моем присутствии долго сидела за компьютером). Правда, теперь, если подумать, я вспоминаю, что перед смертью она часто стояла перед Полумамой, пристально вглядываясь в нее, будто ожидая, когда та заговорит с ней.
Я открываю первую страницу. Двадцать седьмое февраля – меньше чем за два месяца до ее смерти. Как она умудрилась столько сделать за два месяца? Неудивительно, что ей понадобилась помощь святого Антония. Жалко, что она так и не попросила меня помочь ей.
Я кладу блокнот обратно в ящик, иду к кровати, снова достаю кларнет и играю мелодию Джо.
Мне хочется снова вернуться в тот летний день. И я хочу, чтобы моя сестра была там со мной.
Когда следующим утром я спускаюсь на кухню, бабуля жарит сосиски у плиты, плечи у нее поникли, словно нахмуренные брови. Дядя Биг сгорбился над своим кофе за столом. За их спинами утренний туман заслоняет вид из окна, и кажется, что дом парит внутри облака. Стоя в дверях, я наполняюсь тем испуганным пустым чувством, которое охватывает меня при виде заброшенных домов, у которых меж ступеней растут сорняки, со стен осыпается поблекшая краска, а окна разбиты и заколочены.
– Где Джо? – спрашивает Биг.
Я понимаю, почему всеобщее отчаяние так очевидно сегодня утром: Джо не пришел.
– В заключении, – отвечаю я.
Биг с ухмылкой поднимает взгляд:
– Что это он такое натворил?
И тут же на кухне воцаряется хорошее настроение. Надо же! Я думала, что Джо
– Взял из отцовского погреба бутылку вина стоимостью в четыре сотни долларов и распил ее с девочкой по имени Джон Леннон.
Бабуля с Бигом дружно охают и восклицают:
– Четыре сотни долларов?!
– Он и понятия не имел, – сообщаю я.
– Ленни, мне не нравится, что ты пьешь. – Бабуля взмахивает лопаткой; сосиски у нее за спиной скворчат и плюются маслом.
– Да я и не пью. Почти. Не переживай.
– Черт возьми, Ленни. Хорошее было вино? – Лицо дяди Бига выражает живейший интерес.
– Не знаю. Я раньше не пила вино. Наверное, хорошее. – Я наливаю себе кофе, жидкий, словно чай. Скучаю по смоле, которую варил Джо.
– Черт побери, – повторяет дядя, прихлебывает кофе и корчит недовольную гримасу. Похоже, он тоже предпочитает варево Джо. – Думаю, что больше и не будешь. С такими-то завышенными стандартами.
Интересно, придет ли Джо на первую летнюю репетицию (я решила пойти).
И вдруг – о, сюрприз! Он входит собственной персоной, с шоколадными круассанами, мертвыми жуками для дяди и улыбкой размером с Бога для меня.
– Привет! – говорю я.
– Они тебя выпустили, – радуется дядя. – Превосходно. Ты пришел на свидание с супругой или приговор отменили?
– Биг! – осаживает его бабуля. – Я бы попросила…
Джо смеется:
– Отменили. Мой отец – очень романтическая личность, это его лучшая и худшая черта. Поэтому, когда я объяснил ему, что чувствую…
Джо смотрит на меня, пунцовеет, и я, конечно, сама превращаюсь в помидор. Законом наверняка запрещено испытывать такие чувства, когда твоя сестра мертва.
Бабуля трясет головой:
– И кто бы мог подумать, что Ленни такой романтик!
– Вы шутите? – восклицает Джо. – Перечитать «Грозовой перевал» двадцать три раза! И вы еще сомневаетесь?
Я опускаю взгляд. Мне неловко, меня растрогали его слова. Джо так хорошо меня знает. Даже лучше, чем они.
– Туше, мсье Фонтейн, – говорит бабуля, пряча улыбку, и отворачивается к плите.
Джо подходит ко мне сзади и обнимает за талию. Я закрываю глаза и думаю о его теле, обнаженном под одеждой, о том, как он прижимается ко мне. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него:
– Ты написал такую прекрасную мелодию. Я хочу сыграть ее для тебя.
Не успеваю я договорить, как он меня целует. Я разворачиваюсь в его объятия, обхватываю руками за шею, и он притягивает меня за талию еще ближе. О боже, да мне плевать, правильно это или нет, плевать, нарушаю ли я все правила западного мира, – мне на все наплевать, потому что наши губы, разлучившись на секунду, соединяются снова, и все уже неважно, кроме этого восхитительного факта.
Как люди вообще живут, чувствуя такое?
Как завязывают шнурки?
Как водят машину?
Как работают на станках?
Как цивилизация продолжает существовать, когда на свете есть такие чувства?
Голос дяди Бига, на десять децибелов тише обычного, произносит, заикаясь:
– Хм, ребят. Может, вам лучше… кхм… ну, я не знаю…
