Поверить не могу, что бабушка не придала этому большого значения, что она оправдывает меня. От благодарности мне хочется пасть перед ней ниц. Очевидно, с Джо по этому вопросу она не советовалась, и по какой-то странной причине его слова уже не ранят меня так больно. Я набираюсь храбрости спросить:
– Как думаешь, она бы простила меня?
– Ох, Горошинка, она уже тебя простила. – Бабуля грозит мне пальцем. – А вот Джо – другое дело. Ему потребуется время.
– Лет тридцать.
– Охо-хо, бедный мальчик. Однако, Ленни Уокер, ну и красавчика же ты нашла. – Бабушка смотрит на меня лукавым взглядом. К ней вернулась ее привычная бойкость. – Да, Ленни, когда вам с Джо будет по сорок семь, мы закатим вам самую-самую волшебную свадьбу.
Она смеется.
И резко останавливается, заглянув мне в лицо. Я не хочу портить ей веселье и всеми мускулами лица стараюсь сдержать боль, но она проступает наружу.
– Ленни… – Бабушка обходит стол и подходит ко мне.
– Он ненавидит меня.
– Нет, – пылко говорит она. – Если я и видела когда-нибудь влюбленного мальчика, Горошинка, то это Джо Фонтейн.
Когда чай разлит по чашкам, окно открыто, а мы с бабушкой успокоились в лучах убывающего солнца, я говорю негромко:
– Я хочу поговорить с тобой кое о чем.
– Конечно, Горошинка, о чем угодно.
– Я хочу поговорить о маме.
Она вздыхает и откидывается на спинку стула:
– Знаю. – Бабушка складывает руки на груди, держа локти параллельно земле, словно убаюкивает себя. – Я была на чердаке. Ты поставила ящик на другую полку.
– Я совсем мало прочла… Прости меня.
– Нет, это мне надо просить прощения. Уже несколько месяцев я хочу поговорить с тобой о Пейдж, но…
– Я не давала тебе ни о чем со мной поговорить.
Она слегка кивает. Никогда не видела ее такой серьезной.
– Бейли не должна была умереть, ничего не узнав о своей маме, – произносит она.
Я опускаю взгляд. Бабушка права, а вот я была не права, когда думала, что Бейли не захотела бы знать все, что знаю я, как бы больно от этого ни было. Я копошусь пальцами в остатках «Грозового перевала» и жду, когда бабуля заговорит снова.
Голос ее звучит сдавленно, напряженно:
– Я думала, что защищаю вас, девочки. Но теперь мне кажется, что защищала я саму себя. Мне так трудно говорить о ней. Я убеждала себя, что чем больше вы будете знать, тем больнее вам будет. – Она придвигает к себе обрезки книги. – Поэтому я сосредоточилась на ее неуемном беспокойстве, чтобы вы не чувствовали, будто вас бросили. Не винили ее или, что еще хуже, себя. Я хотела, чтобы вы восхищались ею. Вот и все.
– Ты придумала историю, чтобы мы не чувствовали, что нас бросили, – говорю я. – Но ведь нас правда бросили, бабуль, и мы не знали почему. Я и сейчас ничего о ней не знаю, кроме этой безумной истории. – Мне хочется зачерпнуть пригоршню «Грозового перевала» и швырнуть ей в лицо. – Почему ты не сказала нам, что она сумасшедшая, если так и есть? Почему не сказала нам правду, какой бы она ни была? Разве так было бы не лучше?
Она хватает меня за запястье. Крепко – думаю, крепче, чем сама рассчитывала.
– Но ведь никогда нет только одной правды, Ленни, никогда! Я не рассказывала вам вымышленных историй. – Она пытается успокоиться, но я-то вижу, что бабушка вот-вот вдвое увеличится в размерах. – Да, это правда, что у Пейдж не все дома. Ну кто в здравом уме оставит двух маленьких дочек и не возвратится?
Теперь, когда я слушаю ее во все уши, она отпускает мое запястье. Бабушка окидывает кухню диким взглядом, словно ищет на стенах слова, которые могла бы сказать мне.
Через мгновение она продолжает:
– Ваша мама была не девушкой, а безответственным вихрем; и я уверена, что, став женщиной, она им и осталась. Но также правда, что она – не первый из ураганов, что пронесся в нашей семье, и не первая, кто вот так взял и исчез. Сильвия примчалась обратно в том желтом-вырви-глаз кадиллаке двадцать лет спустя. Двадцать лет! – Она стучит кулаком по столу, и клочки «Грозового перевала» подскакивают. – Да, наверное, у докторов нашлось бы какое-нибудь название для этого, какой-нибудь диагноз, но какая разница, как это назвать? Роза пахнет розой. И мы называем это беспокойным геном. Ну и что? Это такая же правда!
Она прихлебывает чай и обжигает язык.
– Ой! – вскрикивает бабушка (что совсем на нее непохоже) и машет ладонью у рта.
– А Биг считает, что у тебя тоже есть этот ген, – говорю я.
Я раскладываю на столе слова в новые предложения. Украдкой смотрю на бабулю: как она воспримет эту новость?
Она нахмурилась:
– Он так сказал?
Бабушка тоже перемешивает слова на столе. Я вижу, что она положила рядом «под этим добрым небом» и «истинного отшельника».
– Он думает, что ты подавляешь в себе эту черту.
