Уроки рисования, караоке по утрам, визиты бэтменов и спайдерменов – Джек ко всему оставался безучастным. На стену у его кровати мы наклеили его любимые фотографии с небоскребами и панорамными видами, но даже их он больше не узнавал. Меня поражало то, с какой скоростью и бесцеремонностью его предавало собственное тело.
Не знаю, что стало причиной следующей перемены в нем, – наверное, опухоль разрослась, запустив щупальца в очередную долю мозга, – но он вдруг перестал говорить. Он все слышал и понимал (так нам, по крайней мере, казалось), но сказать ничего не мог. Потом он заснул и больше не просыпался.
Смерть уверенно отвоевывала Джека у жизни: его кожа приобрела землистый оттенок; волосы, несмотря на наши старания, мгновенно путались и засаливались; его дыхание стало кислым, кожа шелушилась, на ногтях появились горизонтальные полосы. Это были лишь отголоски тех ужасов, которые происходили внутри его тела.
Сколько еще? Сколько? Мы кидались с этим вопросом к врачам, медсестрам, к любому, кто был готов нас слушать. И каждый раз я чувствовал, что, задавая его, мы предаем Джека.
И вот – я понял, что этот момент настал. Не знаю как – просто понял, и все. Мы оба поняли. Я положил голову Джеку на грудь, обхватив руками его щупленькое тельце, и Анна обвила мои руки своими – или сначала она обняла его, а мои руки были сверху – не помню, – и мы просидели так десять, двадцать, тридцать минут, словно две огромные птицы, распростершие крылья, защищающие своего птенца.
Мне бы хотелось сказать, что Джек вдруг вытянул руку и начал водить пальчиком по моим пальцам или что он очнулся и взглянул на меня любящими ласковыми глазами, но ничего подобного не произошло. Его ручки были холодными и липкими, а глаза, остекленевшие, непроницаемые, уже смотрели в другой мир.
А потом из его груди вырвался тихий шелест – словно эхо далекого вздоха, и мы теснее прижались друг к другу. Мы ждали. Затаив дыхание, мы вслушивались в тишину, надеясь – и страшась – уловить признаки жизни в этом высохшем теле. Мы ждали… И когда я снова прислушался, то вдруг со всей ясностью осознал, что это конец. Джек умер.
Я отшатнулся от кровати и огляделся. Людям нравятся красивые сказки о смерти: якобы, когда человек умирает, можно увидеть, как душа, покинувшая тело, выплывает за дверь, или комнату вдруг пронзает яркий луч света, или ни с того ни с сего начинают двигаться шторы на окнах. В Эшборн-хаус все было как обычно. За окном было по-прежнему серо. Бутылка с миньонами, из которой любил пить Джек, все так же стояла на столе, полная воды. Где-то вдалеке то и дело звенел колокольчик – пациенты вызывали медсестру, – и на мгновение я подумал, что звук у него немного другой, но, прислушавшись, понял, что он такой же, как всегда.
В тишине комнаты мое дыхание казалось мне оглушительно громким. Анна, не шевелясь, лежала рядом с Джеком, обнимая его за шею, не в силах поверить, отпустить свое дитя.
Я посмотрел на Джека. Говорят, после смерти тело выглядит так, будто оно опустело, душа сбрасывает его, как змея кожу, и от самого человека в нем уже ничего не остается. Но это все еще был Джек. Никакого пресловутого умиротворения на его лице я не видел: его лицо вообще ничего не выражало, но оно не было чужим – это совершенно точно было лицо Джека.
И тогда я нажал кнопку вызова. Не из-за Джека – из-за Анны. Потому что, силой подняв себя с кровати, она упала на колени, а когда я попытался обнять ее, оградить от боли кольцом своих рук, она вырвалась и ударилась головой о стену, потом еще раз и еще, пока кровь не заструилась из ее разбитого носа на желтые плиты пола.
Эту идею предложила Лола. После похорон, на закате, все должны были собраться в саду и выпустить в небо гелиевые шары, на которых каждый напишет маркером то, что он хочет сказать Джеку, и на счет «три» шары должны взмыть к самым небесам.
Мне эта затея не понравилась – было в ней что-то гнусное, притворное. Как будто о Джеке и вспомнить-то больше нечего, кроме его любви к шарикам.
Джек бы точно этого не одобрил. Он посчитал бы неприемлемым марать шарики фломастером – их вовсе не для того надувают.
– Может, без писанины обойдемся? – спросил я у Анны. – Или просто купим шаров в «Карфоун Вархаус» – он их очень любил.
– Это всего лишь воздушные шары, – сказала она. – Какая разница, откуда они? И по-моему, послания на шарах – идея неплохая.
Я помрачнел и ничего не ответил.
Похороны. Людей было очень много, помню, как мне постоянно пожимали руку, как я смотрел на мать Анны, на это привидение в инвалидном кресле, и чувствовал, что внутри поднимается волна негодования: почему она жива? Почему ей дали второй шанс?
От ксанакса и виски в голове стоял туман. Служба проходила в церкви на холме («какая чудесная обстановка, Джеку бы здесь понравилось»), все гости, кроме самых пожилых, были одеты в яркую разноцветную одежду («потому что Джек хотел бы именно этого»), а когда заиграла тема из «Человека-паука», все начали смеяться. Смех на похоронах маленького мальчика.
«О, Джек был бы в полном восторге, это точно!»
