Небо слишком высоко полностью

Сын был прав. Милена, взяв полотенце, все же оттерла кровь и поцеловала сына в лоб.

— Тебе надо будет объясниться с отцом.

— И не подумаю! — буркнул Тициан. — Пусть себе думает, что я «голубец». Надо было еще что-нибудь похлеще выдумать. Я и выдумаю!

Милена легонько ударила его полотенцем и сказала:

— Обязательно объяснишься! Ты же не хочешь, чтобы отец, заведенный ссорой с тобой, принял неправильное решение и, не сдержавшись, начал Третью мировую?

Тициан, помолчав, наконец примирительным тоном произнес:

— Ты права, мамочка. Извини! Об этом я как-то не подумал. Но если я скажу ему, что я не гей, то ведь он мне не поверит! Никто не поверит!

Милена, ногой поддев порножурнальчик, проговорила:

— У тебя есть пакет? Надо бы его сохранить, ведь это улика. Да, ты прав, отец не поверит. Поэтому надо найти того, кто подсунул тебе эту мерзость, желая дискредитировать тебя в глазах отца. И мне интересно узнать, кто сказал Делберту, что ты хранишь эту вещицу у себя под софой.

Она отчего-то вспомнила ухмыляющиеся рожи Делберта-младшего и Уинстона. Неужели кто-то из них? Впрочем, на это могла пойти и Ясна, и даже Джереми, желая, к примеру, вывести Делберта из психологического равновесия и вынудить принять его то решение, которое выгодно им.

— В любом случае, мамочка, это спланированная, а не спонтанная акция, потому что вряд ли кто-то совершенно случайно таскает с собой старинные, девяностых, кажется, годов выпуска порножурналы.

Милена задумалась. Она уселась рядом с сыном и, снова обняв его, сказала:

— Тебе нравится Эйприл?

Тот, явно не ожидая такого вопроса, густо покраснел. Значит, нравится…

— Мамочка, как ты можешь! Она же моя сестра, хоть и не родная. И вообще, может, я пошутил и я все-таки гей.

Милена подумала, что Делберт, скрепя сердце и скрипя зубами, примирился бы с сыном-геем (что, быть может, даже принесло бы ему голоса некоторых избирателей Старой Ведьмы), да и общественность восприняла бы это положительно.

Но Делберт никогда бы не принял роман между своей дочерью и своим сыном — не говоря уже о прессе, хоть консервативной, хоть либеральной, и тем более об избирателях.

Так что с точки зрения пиара Делберту был гораздо более выгоден сын-гей, чем дочка и сын, тайно влюбившиеся друг у друга.

— И ты ей тоже нравишься? — спросила Милена, и сын закричал:

— Мамочка, ты слишком много хочешь знать! Я же не спрашиваю тебя, как часто ты спишь с отцом? Так почему ты терзаешь меня интимными вопросами?

Как часто… Раз в полгода, дорогой сынок! Этого Милена, конечно, не сказала, но вдруг снова подумала о Грэге.

Вероятно, он был бы хорошим отчимом для Тициана и уж точно не поднимал бы на него руку, в отличие от родного отца.

— А теперь я хочу отдохнуть! — заявил сын. — Мама, у тебя наверняка тоже полно дел. Ведь в нашем доме решила вдруг переночевать чертова уйма народа.

Понимая, что больше ничего из сына вытянуть не удастся, Милена напомнила ему о предстоящем праздничном ужине и вышла прочь, прихватив с собой завернутый в пакет журнальчик.

Ей так хотелось увидеть Грэга, поговорить с ним — получить его совет. Однако Милена понимала, что это может привлечь ненужное внимание к ее слишком уж частому общению с ним.

Зайдя к себе на половину, она долго размышляла, куда же спрятать пакет с журналом, который был уликой. Да так, чтобы горничная его случайно не нашла и не выбросила. И не растрезвонила всем и вся, что первая леди прячет у себя в апартаментах дрянной журналец с голыми мужчинами.

Наконец, она сунула его под одну из полок с обувью, не забыв для себя отметить, что при первой же возможности передаст его Грэгу и попросит его людей проверить сие печатное издание на факт наличия отпечатков пальцев, зашла в ванную, чтобы вымыть руки, и увидела на зеркале надпись своей же губной помадой.

«Пламенный привет от Гордиона».

Милена тотчас бросилась ее стирать, чувствуя, что у нее сильно-сильно колотится сердце. Вдруг она подумала: а не причастен ли Гордион к попытке очернить Тициана? Эта мысль показалась ей разумной, и она, чувствуя тупую боль за грудиной, вернулась в гостиную и плюхнулась на софу.

Одно дело — пугать и шантажировать ее. И совсем другое — пытаться навредить ее сыну. Этого она так не оставит.

И надеяться она могла только на саму себя, потому что доверять не могла никому. Даже Грэгу. Потому что не могла полностью исключить то, что он все же может являться Гордионом и работать на коварных русских.

Ужин в Сочельник протекал весьма странно. Члены семьи, а также некоторые ближайшие работники Делберта собрались в Золотой столовой, пышно декорированной и превращенной в замок Санта-Клауса.

Даже эта француженка, пересилив себя, появилась, впрочем, она уже успела напиться вдрызг и, полулежа в кресле, вливала в себя один за другим бокалы коллекционного, французского же шампанского.