Техник вздрагивает, умоляюще смотрит на меня.
8 глазах страдание. Я понимаю его: самолет новый, инструмент, домкраты все новое.
- Все, все за борт! Живо! Даже пулеметы! В наушниках восклицание радиста:
- Товарищ командир!..
- Отставить! Выполняйте приказание!
Техник исчез. Штурман неловко выбирается из своего сиденья, останавливается, молча жмет мне руку, лежащую на штурвале.
Мотор тянул из последних сил, звенел, переливался на высоких нотах и все же самолет снижался. Уже вдали были видны костры на партизанском аэродроме три пары огоньков. Но нет, не дотянуть до них.
Не отрывая взгляда от костров, спрашиваю техника:
- Все лишнее сбросили?
- Все, товарищ командир! - торопливо ответил он. - Даже сиденья отвинтили.
Костры замерцали и потухли, скрывшись за макушками сосен. Самолет снижался. Внизу, под нами, зловеще чернел лес, рядом, близко. И ни одной полянки, ни одного просвета!
Самолет подбрасывало слегка, словно он уже задевал крыльями за деревья. Он еще жил. Еще билось его сердце, и пульс штурвала, вздрагивая, отсчитывал последние минуты. Металлические пряжки кожаных перчаток отражали звезды. В темноте кабины отчетливо белели лица с плотно сжатыми губами. И одна и та же мысль в расширенных глазах: "Вот сейчас... самолет врежется в лес. А сзади смертоносный груз. Удар! Взрыв... Столб огня, и... все будет кончено".
- Где чехлы? - не обращаясь ни к кому в частности, хрипло спрашиваю я.
- Что? - наклоняясь ко мне, переспросил техник.
- Чехлы! - заорал я. - Где чехлы?! Теплые моторные чехлы?!
Техник виновато втянул голову в плечи.
- Здесь, не выбросил. А что?
- Обернуть коробки с детонаторами!.. И снова чернота внизу, густая, непроглядная. Лес внезапно оборвался, и перед нами снежной белизной возникла длинная прогалина. Кто-то хрипло сказал:
- Охх!..
Может быть, это был общий вздох надежды и облегчения?
Я резко приглушил мотор, включил фары. Два ослепительно ярких луча уперлись в снег, бугристый, неровный. Навстречу нам, отбрасывая тени, неслись торчащие стволы обломанных деревьев и черные сплетенья корневищ.
Заученным движением я медленно тянул штурвал на себя - сажал машину. В полуоткрытую форточку с унылым свистом врывался ветер. Свист, постепенно меняя тон, переходил на басовые ноты. Самолет терял скорость. Это было его последнее дыхание. Сиял, искрился снег.
Кто-то вбежал в кабину:
- Товарищ командир, детонаторы обернуты!..
В тот же миг самолет зашуршал брюхом по снегу. Вцепившись обеими руками в штурвал, я инстинктивно откинулся назад. Жесткий толчок, треск. Самолет подпрыгнул, встал на дыбы, повалился вниз. Опять толчок, грохот ящиков в фюзеляже, скрежет, металлический звон. Вслед за тем - тишина.
В кабине, оседая, кружилась снежная пыль. Снаружи в ярких лучах фар, кивая ветвями, качался потревоженный ствол осинки, а по нетронутой белизне моталась зигзагами тень длинноухого зайца.
Звонкий детский смех прозвучал неожиданно:
- Вот. напугали зайчишку!.. Улю-лю, косой!.. Я вздрогнул, приходя в себя, отпустил штурвал и выключил фары.
Часа через два томительного ожидания мы услышали скрип лыж по снегу. Я приказал сидеть тихо; это могли быть и немцы. Рядом, прижавшись ко мне, стоял Жучок.
Шаги ближе. Треснула ветка, и кто-то громко сказал:
- И где их искать? Словно сквозь землю провалились!
Жучок встрепенулся:
- Батя!
Через два дня за нами прилетел самолет. На этом и закончились наши полеты к партизанам...
Поворот судьбы
Февраль. Март. Апрель. Май. Полеты, полеты, полеты. Потери. Сбили такого-то. Не вернулся такой-то. Новый самолет. Новый экипаж. Полеты. Потери. Все воспринималось как должное. Война. Никто не считал себя лучше других. Перед вылетом каждый из нас вкладывал в ствол своего пистолета девятый патрон, "для себя". При возвращении тут же, в кабине, патрон вынимался. Все очень просто: собьют - что ж. Не собьют - совсем хорошо!
Июнь. Ночь короче воробьиного клюва. Чуть задержался над целью, и уже рассвет застает тебя над территорией, занятой врагом, и вездесущий "мессершмитт", подкараулив на маршруте, начинает клевать тебя с дальней дистанции из пушек. И ты крутишься на сиденье, как флюгер: летишь вперед, а смотришь назад. И все видишь; и всплески пламени в носу у истребителя, и как летят тебе вдогонку снаряды: красные, желтые шарики. Смотришь, не отрываясь, и ногой-ногой потихоньку отворачиваешь. И снаряды пролетают мимо. А когда застучит, затарахтит ответным огнем твой радист из башни, "мессершмитт" торопится уйти. Но все равно война есть война, и наша боевая страда продолжалась.
А для меня она неожиданно прервалась.
Звонок. Беру трубку и слышу взволнованный голос майора Леонидова начальника штаба нашего полка:
- Срочно! Одна нога там, другая тут - беги ко мне!
- Есть! А что такое?
- Потом скажу.
Пожимаю плечами: что за спешка? Однако сердце затрепетало от каких-то неясных, но добрых предчувствий.
Леонидов, худощавый, с большими добрыми глазами, раскуривая трубку "Мефистофель", сказал:
- Сдавай эскадрилью. Я недоверчиво хмыкнул:
- Что за шутки! Леонидов пыхнул трубкой.
