Слушая донесение, я представлял, чем был для полка минувший день. Он дышал жаром, дымом и пылью Молдавии. Словно бы на этих рубежах война снова начинала свой девятый вал. Немцы наводили переправы на Северном Донце, как год тому назад — на Пруте. Истребители разведывали переправы, штурмовали войска, занимавшие плацдармы. Однако здесь почти каждый вылет истребителей происходит в содружестве с ИЛами. Эти ширококрылые, упрямые горбатые машины занимают добрую половину аэродрома. С такими близкими и мощными напарниками на штурмовку ходить интересней, чем одним.
— Совсем? — вдруг слышу обращенный ко мне вопрос командира.
— Да. Эксперименты окончены.
— Хорошо! Куда же тебя определить? — Виктор Петрович Иванов внимательно смотрит на меня. — Командир вашей эскадрильи уже назначен. Пойдешь к нему заместителем?
— Мне все равно, лишь бы воевать.
— За этим дело не станет. Комэск часто болеет, поэтому тебе придется водить эскадрилью.
— Разрешите идти? — говорю я, вспомнив, что меня ожидают летчики.
— Иди. Завтра соберем ребят, расскажешь о «мессершмитте».
— Есть!
Меня подхватили крепкие дружеские руки и подняли в кузов. Когда ехали, Комоса протиснулся ко мне.
— С тебя причитается.
— За что? А-а!
— То-то! — Комоса засмеялся. Глаза его теплились.
Проезжая мимо белых украинских хат, мимо стада коров, поднимавшего пыль и расползающегося по дворам, думалось о том, что от нас зависит отстоять тишину этого села, не дать нарушить ее лязгом гусениц танков и взрывами бомб. Хотелось быстрее включиться в боевую работу.
Утром, до получения приказа на вылет, командир полка собрал у КП все эскадрильи, пригласил садиться на землю и предоставил мне слово. Я увидел весь полк. Летчики, штабисты, техники. Они сами произвольно поделились на три группы, придерживаясь комэсков. Вокруг Фигичева было больше всего близких мне ребят: эскадрилья все еще летает на наших стареньких МИГах, на которых мы начинали войну.
В эскадрилье Комосы были летчики, овладевшие ЯКом после того, как мы так много учили их с Крюковым под Ровеньками искусству вождения устаревшего «ишачка». Комоса выглядел уставшим, понурым. Виктор Петрович, комиссар и начштаба сидели впереди всех на скамейке, доставленной сюда снизу.
Родной полк. 16-й гвардейский! Стоя перед всеми, ощущая на себе сосредоточенные, серьезные взгляды, я глубже почувствовал значение полетов на «мессершмитте», полезность их. Я знал что-то такое, чего не знали другие, и теперь должен всем поведать о своих выводах. И я все рассказал о «мессершмитте-109». Он теперь был для меня не тем абстрактным противником, которого я видел на расстоянии или в прицеле. Я вертел перед глазами моих слушателей его макет, то обстреливал его, то бросал в пике, то вел его на себя, то сам прижимал его на вираже. Я пробовал разъяснить, на что способен «мессер» в воздушном бою, на каких маневрах его лучше подловить.
Не успел я ответить на все вопросы, приказ штаба дивизии поднял всех на ноги. Надо сопровождать старых знакомых — СУ-2.
— Кто ведет вашу группу? — обращается к Комосе начальник штаба. — Вы сами?
Комоса, стоявший рядом, кивнул на меня: Покрышкин, он с «мессерами» теперь на «ты».
— Я плохо знаю этот район. Разрешите сходить в этом вылете ведомой парой.
Мы молча направляемся к стоянкам.
— Вот твой самолет, — указывает Комоса на ЯК и все так же медленно, без особого энтузиазма двигается дальше.
У самолета меня встречает соскучившийся Чувашкин. Он чем-то взволнован.
— Товарищ капитан, это машина не моя. Вы были когда-нибудь недовольны мной?
— А вы от меня слышали об этом?
— Нет. Тогда вам надо попросить командира полка.
— Не волнуйся. Будем работать вместе.
— Спасибо. Мы слишком много пережили, чтобы все забыть. Эта машина неплохая, я осмотрел ее тоже.
К самолету, вижу, бегут две девушки, тащат, держа на весу, парашют в чехле.
— Что это, Чувашкин? — удивился я.
— Ансамбль песни и пляски, — широко улыбается он. — Укладчицы парашютов.
Девушки в столовой или в штабе — явление обычное. Но девушки на аэродроме, у самолетов — это ведь не к добру. Такой предрассудок бытует в авиации издавна. А они вот весело, с улыбкой, словно забавляясь, подают мне на крыло парашют. Я мельком взглянул на них и что-то прошипел…
Взлетаем. Комоса почему-то никак не может завести мотор своего самолета. Очевидно, неисправность. А бомбардировщики уже над нами. Ждать, пока взлетит командир и его ведомый, больше нельзя.
В воздухе нас шесть вместо восьми.
Четверка идет выше моей пары, непосредственно прикрывающей СУ-2. В моей группе не хватает пары Комосы. Непредвиденная задержка с вылетом смазывает все договоренности на земле. Радиосвязи нет, вынужденно взятая на себя роль ведущего группы сводится к нулю.
Под нами на запад зигзагообразной лентой тянется Северный Донец и где-то далеко впереди пропадает в утренней дымке. Моя пара на большой скорости переходит с фланга на фланг группы бомбардировщиков, идущих ниже, впереди, готовая отразить удар «мессершмиттов», если они появятся.
