- Слушай, - возмущенно засопел Руфус, забыв о смущении и о том, что уже наполовину обнажен. - Может, мы и маленькие еще, может и деревенщины и образование, в отличии от некоторых, у нас никакое, но откуда дети берутся и как делаются мы в курсе!
- Зато какая завидная тяга к самообразованию, - прокомментировал Вал с улыбкой и, чуть сместившись, чтобы было удобно, накрыл ладонью пах мальчишки.
Руфус вскрикнул, но Валентин легко заглушил его поцелуем. Пальцы сжались, ладонь пришла в неторопливое, но настойчивое движение и уже через несколько мгновений, когда мужчина все же дал ему возможность вздохнуть, маленький кок заскулил, заметался. Согнул ноги в коленях, прижимая их к себе и бесстыдно открываясь перед ним. Валентин все так же улыбался, ловя губами его тихие стоны, а потом убрал руку, и малыш захныкал. Потянулся закончить начатое сам, но священник настойчиво отстранил его. Спустился ниже, обхватил губами, сжал, хотел вобрать в рот еще глубже, но не успел. Руфус выгнулся, вскинул бедра и тихо, гортанно, совсем не по-человечески зарычал в потолок. Валентин проглотил, облизал губы и подтянулся, опустившись на подушку рядом с мальчишкой, впавшим в прострацию. Тот очень долго приходил в себя.
Валентин лежал рядом, дышал ровно, улыбался, и выводил на впалом животике малыша замысловатые круги, наконец расстегнув и рубашку. Он бы предпочел и вовсе её с него снять, ведь в комнате было очень даже тепло, но не хотел пока его беспокоить. Руфус задышал ровнее и медленно повернул голову в его сторону.
- Ты... - выдохнул тихо и сипло, но поправился. - Это... слишком ярко для меня.
- Ничего, - самодовольно улыбнулся Валентин, - Привыкнешь.
Перекатился на бок и притянул его к себе спиной. Руфус вжался в него весь от затылка до коленок, блаженно вздохнул и тихо прошептал.
- А можно, я завтра для тебя сделаю это, сейчас мне уже ничего не хочется? Можно?
- Можно. Только завтра мы с тобой еще поговорим о твоем друге и о вас двоих, согласен?
- Угу, - сонно пробормотал маленький кок, засыпая с блаженной улыбкой.
Валентин же задумался. Он всегда себя считал человеком широких взглядов. Но мысль, пришедшая ему в голову была не сколько необычной, сколько дерзкой, но просто невероятно соблазнительной своей неприличностью и в тоже время привлекательностью. В конечном итоге, раньше в любви и постели ему всегда чего-то не хватало, и даже если поначалу все было хорошо, то все равно в какой-то момент появлялась неудовлетворенность. Он терпеть не мог этот извечный выбор - либо неистовство, либо нежность. Он никак не мог получить от одного любовникЮ и то, и другое. Потому что одни изначально были дерзкими и горячими, загораясь, словно фитиль пушки, и отдаваясь так, что потом долго приходилось залечивать разодранную в лохмотья спину, другие же, напротив, были трогательны, нежны и, не смотря на все откровенные безумства в постели, невинны. Но совместить и то и другое в одном человеке не мог никто, даже Рогатый бог. Но, познакомившись поближе с Руфусом, в голову Вала закралась одна простая мысль, а зачем, собственно, совмещать?
С этой мыслью он и уснул. С ней же и проснулся на утро. Обнаружил, что мирно спит себе на спине, не глядя пошарил рукой рядом с собой, Руфуса не обнаружил. Расстроился, что греха таить, и открыл глаза. Хотел уже отправиться на поиски мальчишки, но обнаружил у себя на груди весьма любопытным элемент. Распластав во все стороны трогательные, нежно розовые лапки, на нем, брюхом книзу, блаженно дрых белоснежный мышь довольно крупных размеров. Сопел и попискивал во сне, шевеля тонкими усиками на остренькой мордочке с таким же как лапки розовым носом.
Открытие было неожиданным. Ну, еще бы! Элемент-раздражитель из нежелательного и неприятного, быстренько перекочевал в любопытный и требующий отдельного изучения. Погладив спящего мыша по спинке, Валентин решил по-быстрому, пока никто не видит, проверить одну свою только что возникшую в голове теорию.
- Руф, солнце мое, вставать пора, - проворковал он и был одарен тихим, писклявым голосочком.
- Ну, еще чуточку.
Говорил мышь. Все вставало на свои места. Вот абсолютно все. Даже та давняя воздухоплавательная колоша с гордым наименованием "Чайка" и участок воздушного моря, на карте которого не значилось никаких островов. И то, что мальчишки не решались заводить близкие знакомства с кем-либо, кроме друг друга. Им, действительно, нельзя было учиться с кем-то еще, ведь трансформация могла проявиться в любой, даже самый неподходящий момент.
- А завтрак для всех ты когда готовить собираешься, солнце? - полюбопытствовал Вал нарочито невинным голосом.
- Да-да, уже встаю, - откликнулся сонный мышонок, собрал лапки в кучку, неосознанно впиваясь маленькими коготками в тонкий шелк безрукавки священника, выгнул спинку, выпростал вперед левую переднюю лапу и назад правую, и душераздирающе сладко зевнул, продемонстрировав две пары острых резцов, два сверху, два снизу. Закрыл пасть и открыл зеленые, как травка, но что примечательно, узнаваемые глаза.
