Белеют дрова, как одонки допитого мной молока,Мороз фиолетово-ломкий, струится парная река.Хрустального инея калька и лужи, что крылья стрекоз,Луна, как ребёнок без няньки, припудренный тальком погост.Кротовых ходов пирамиды, подлеска узорная вязь,Где сосны, теряясь из вида, искрятся. Ударившись в грязь,Коровник смеркается… Трактор (не я – разносолы к столу)Несёт беспокойную вахту, как верба стучит по стеклу.Наверное, хочет погреться у печки сугробной моей,Где, словно в зашторенном сердце, горят угольки снегирей.Любимая, вход был безвизов в открытое сердце-окно…Мобильник чирикает: вызов… Давно это было. Давно.<p>Хатшепсут</p>Лояльная, как Хатшепсут,витала бабочка над лугом,слоёный месяц ехал цугом(привычный циркульный маршрут).Сова фланелевая селана ветку, оком поводя,табачным запахом дождя,порывисто и пустотело,дуб пропитался от комля.Совы писклявая добыча,траву жемчужную кавыча,металась голову сломяи в норы пряталась, а ялежу и чувствую (в гробнице),как нежной Хатшепсут ресницыпорхают на исходе дня.<p>Стикс</p>Как Ахиллес Патрокла, нёс ветер облака,На поле лошадь мокла, троянская… РекаМеж Сциллой поворота, Харибдою моста(Смыть соль седьмого пота… Омыть стопы Христа)Ослабила поножи латунных островов.Зеленоглазой кожи игольчатый покров —Оседл и малахитов бубенчиковый луг,Электростанций (гидро) пенношумящий звук.Лягушки-аргонавты на лилиях триерПроквакали на завтра: «Гийом Аполлинер!».<p>Автор</p>Я автор печальной новеллы о женщине с белым лицом,Её молчаливое тело покоится в небе сыром.Особенно в хмурое утро, когда прилипает к ногамТрава, вспоминаю (как будто природа идёт по рукам)…Чванливая крыша сарая… Я молча курю у окнаИ вижу – от края до края, и слышу – от сна и до сна —Ветров несклоняемых стоны, неясные всхлипы воды,Где выгнутым нимбом иконы мерцают слепые мосты;И листьев сырых причитанья, и вишенок слёзы в саду,Дорогу, как знак вычитанья, и знак, что я скоро уйдуТуда, где хотел бы не встретить я ту, что белей полотна…У нас были общие дети… И разная в этом вина.<p>Алмаз</p>
