Нечаянные откровения полностью

И уже после, когда всем стало известно, чьё это творчество, происходили вещи удивительные. В зимнем Владивостоке проходя по главной улице, из какой-нибудь открытой форточки можно было услышать знакомое, с хрипотцой, пение, а в бухте Золотой Рог голос Высоцкого плыл над водой, транслируемый судовым динамиком.

Под Новый, семьдесят второй, год мы должны были уходить в Тихий океан на целых полгода. Провожала нас большая компания коллег из ТИНРО (Тихоокеанского института рыболовства и океанографии). Светлолицая, зеленоглазая океанологиня Таня, перебирая гитарные струны, задушевно выпевала:

О да! Написанная москвичом, выходцем с Большого Каретного, это была теперь и её песня, потому что профессия Тани была напрямую связана с теми, чей пароход, однажды отчалив от пирса и выйдя в открытое море, «ложится на курс»…

А сегодня Первый канал ТВ сотворил замечательную вещь, практически весь день посвятив Высоцкому – это не вызывает ничего, кроме добрых чувств.

Правда и тут не обошлось без ложки дёгтя, когда, например, этакие вот лепсы пытались кричать и хрипеть под Высоцкого – наблюдать такое, ей-богу, грустно… Как раз те, кто пел без хрипения, сумели бережно донести и содержание песен, всегда наполненных глубоким смыслом и непревзойдённой иронией, и превосходную технику словесного самовыражения.

На одной из передач прозвучало, что всем нам в современной жизни теперь нехватает Высоцкого. Это правда. Он был будто чуткий сейсмограф, улавливающий малейшее сотрясение почвы под ногами. Как губка, он впитывал в себя все тревоги мира – вот откуда мучительные терзания его духа. Его натура – это обнажённый нерв, отзывающийся на победы и поражения, беды и боли, нелепости и несообразности жизни. Был бы жив Володя, мимо него не прошло бы ни одно из несчастий, случившихся в стране после его гибели – и тут не обошлось бы без его убийственного сарказма. Уж он непременно напел бы кое-что и про Горбачёва с Ельцыным, и про бандеровский Киев, и про Крым, и даже, прости господи, про гнусные проделки пресловутой Ксюши…

Пётр Губер

Слева направо: Александр Мичурин, Валерий Казарьян

Что касается известного фильма Говорухина… Режиссёр оказался прав: появись гитара в руках главного персонажа фильма – и всё: Жеглов – такой, какого мы все узнали, – попросту исчез бы, испарился. И было бы что-то другое. По воле режиссёра – теперь уже в истории кино – остался страстный борец с послевоенным бандитизмом и, как ни странно, истинный романтик, преданный мечте о торжестве справедливости, о наступлении правильной жизни.

Вот и моё поколение уходит, оставляя щемящее чувство неизбежности. Не дойдя до круглой цифры 80 или немного перешагнув её, заканчивают свою земную жизнь многие из тех, что на виду – известные люди. Траурным оказалось начало этого года: ушли Державин, Ведерников… Печалясь об этих потерях, вспомнил я и о своих сверстниках – университетских коллегах-океанологах, вместе с которыми в конце шестидесятых и в начале семидесятых пройдены тысячи миль морских дорог.

Пётр Губер – опытный мореход, избороздивший Атлантику, почти мой ровесник и первый мой наставник в практической океанологии – светлая голова, славный наш всеобщий любимец Кинтиныч, под началом которого я работал в своём первом тихоокеанском рейсе – на международной съёмке течения Куросио. Для меня он был не просто коллега. Это была родственная душа, с которой мы сходились по многим житейским вопросам. Ушёл Пётр из жизни безвременно, не достигнув пятидесяти, в 1985-м. Смерть настигла его во время отдыха у моря – под Новым Афоном, в семье его старого друга. Там, на высоком черноморском берегу, он и похоронен.

Двое других моих коллег – Александр Мичурин и Валерий Казарьян – оба не дожили и до семидесяти, умерли в один год – 2005-й. Из нашей дружной троицы, выходит, остался я один.

В октябре 1969 года после полугодового тихоокеанского рейса компания из трёх семей – Александр с Наташей и шестилетним сыном Максимом, молодожёны Валерий и Ирина и я с Тамарой – отдыхали в Новом Афоне. Казалось бы, после долгого плавания трём мореходам море могло бы и надоесть (тем более что море Чёрное не выдерживало сравнения с океаном), но ему радовались наши жёны – и этого было достаточно. А впрочем, само по себе место, в котором мы поселились тогда как раз по рекомендации Кинтиныча, было чудесным: одинокий домишко хозяина с живописным садом помещался на террасе, нависавшей над дорогой, бегущей к Сухуми, а ещё ниже было море – в двух минутах ходьбы. Все мы были молоды и счастливы…

Саня…