Она не знает, что ответить. Почему она сама должна принимать такое решение?
— Право, не знаю, папи. — Она смущена, теряется в сомнениях. — Мне все это очень странно. Почему он пригласил только меня? Что я буду делать на этом празднике среди стариков? Или он пригласил и других девочек, моих ровесниц?
Маленький кадык на тонкой шее сенатора Кабраля прыгает вверх-вниз, вверх-вниз. Глаза избегают взгляда дочери.
— Раз он пригласил тебя, наверное, пригласил и других девушек, — бормочет он. — А может, он считает тебя уже не девочкой, а взрослой девушкой, сеньоритой.
— Но он же меня не знает, видел всего один раз издали, в толпе. Разве он мог запомнить, папи?
— Наверное, ему рассказывали о тебе, Уранита, — извивается отец. — Повторяю, ты совсем не обязана. Если хочешь, я позвоню Мануэлю Альфонсо и скажу, что ты плохо себя чувствуешь.
— Я не знаю, папи. Как ты скажешь: хочешь — я пойду, а не хочешь — не пойду. Я хочу одного — помочь тебе. Он не рассердится, если я откажусь?
— И ты ни о чем не догадывалась? — решается спросить Манолита.
Ни о чем, Урания. Ты была еще совсем девочка, совсем девочка, в том смысле, что была совершенно невинна, понятия не имела ни о чем, что было связано с плотским желанием, инстинктами и властью, и не представляла, в какой беспредел и скотство могут вылиться эти вещи в стране, которую вылепил Трухильо. Правда, ее, умненькую от природы, удивила спешка. Где это видано, чтобы на праздник приглашали в тот же день, не дав приглашенной времени приготовиться? Но она была девочкой нормальной, здоровой — последний день, что ты ею будешь, Урания, — любознательной, и потому праздник в Сан-Кристобале, в знаменитом имении Генералиссимуса, откуда выходили скакуны и коровы-рекордистки, получавшие все призы на всех конкурсах, не мог не заинтересовать ее, не возбудить ее любопытства, и она уже стала думать о том, как будет рассказывать о нем подружкам в колледже святого Доминго и как будут завидовать ей те, которые заставили ее пережить скверные минуты, пересказывая гадости, которые распространяли про сенатора Агустина Кабраля в газетах и по радио. Да и чего ей опасаться, если сам отец относится к этому с одобрением? А скорее всего, она размечталась, что, как сказал сенатор, это приглашение — добрый знак, способ дать понять отцу, что мученичество его окончилось.
Ничего плохого она не заподозрила. И как расцветающая маленькая женщина, забеспокоилась о вещах самых легкомысленных — что надеть, папи? какие туфли? Жаль, что так мало времени, а то можно было бы позвать девушку-парикмахера, которая ее причесывала и делала макияж в прошлом месяце, когда она была фрейлиной Королевы колледжа святого Доминго. Это было единственное, что ее беспокоило с того момента, как они с папой решили: чтобы не обижать Хозяина, она пойдет на праздник. Дон Мануэль Альфонсо придет за ней в восемь вечера. Совершенно не оставалось времени сделать школьные уроки.
— До какого часа, сказал тебе сеньор Альфонсо, мне можно там оставаться?
— Ну, пока все не начнут расходиться, — сказал сенатор Кабраль, не переставая ломать руки. — Если захочешь уйти раньше — устанешь или еще почему-то, — скажи Мануэлю Альфонсо, и он немедленно отвезет тебя домой.
Когда доктор Велес Сантана и Бьенвенидо Гарсиа, зять генерала Хуана Томаса Диаса, отвезли на грузовичке Педро Ливио Седеньо в Интернациональную клинику, трое неразлучных друзей — Амадито, Антонио Имберт и Турок Эстрельа Садкала — решили: не имеет смысла ждать, пока генерал Диас, Луис Амиама и Антонио де-ла-Маса отыщут генерала Хосе Рене Романа. Лучше найти врача, который бы залечил им раны, переодеть запачканную одежду и поискать, где укрыться до тех пор, пока не прояснится ситуация. Но где в это время найти врача, которому можно довериться? Время шло к полуночи.
— Мой двоюродный, брат Мануэль, — сказал Имберт. — Мануэль Дуран Баррерас. Он живет неподалеку отсюда, и кабинет у него рядом с домом. Надежный человек.
Тони был мрачен, и это удивило Амадито. В машине, когда Сальвадор вез их к доктору Дурану Баррерасу — в городе стояла тишина, автомобилей на улицах не было, видно, новость еще не разнеслась, — он спросил его:
— Ты что как на похоронах?
— Затея наша накрылась к чертям собачьим, — глухо ответил Имберт.
Турок и лейтенант посмотрели на него.
— По-вашему, это нормально, что Пупо Роман не появляется? — процедил он сквозь зубы. — Есть только два объяснения. Его раскрыли и арестовали. Или он испугался. В любом случае нам крышка.
— Но мы же убили Трухильо, Тони! — попытался взбодрить его Амадито. — Трухильо-то никто уже не воскресит.
— Только не думай, что я раскаиваюсь, — сказал Имберт. — По правде говоря, я никогда не строил особых иллюзий по поводу государственного переворота, военно-гражданской хунты, это все мечтания Антонио де-ла-Масы. Я всегда считал, что мы — команда самоубийц.
— Надо было тебе сказать мне это раньше, братишка, — пошутил Амадито. — Я бы завещание написал.
