Потому что в отличие от подружек, чьи сердчишки замирали при мысли о Рамфисе и которые сочиняли, будто говорили с ним, будто он им улыбнулся и сказал что-то приятное, с Уранией это произошло. На открытии торжеств по случаю двадцатипятилетия Эры Трухильо: на празднике Мира и Содружества свободных народов, который, начиная с 20 декабря 1955 года, должен был длиться весь 1956 год и обойтись — «Точной цифры так никто и не узнал, папа» — в сумму между двадцатью пятью и семьюдесятью пятью миллионами долларов, между четвертью и половиной бюджета страны. Урания как сейчас помнит, какое радостное возбуждение, какое ощущение чуда охватило всю страну в те памятные дни: Трухильо чествовал сам себя, для чего привез в Санто-Доминго («Извини, папа, в Сьюдад-Трухильо») оркестр Хавьера Кугата, хористок из парижского «Лидо», американский балет на льду «Ice Capades» и построил на восьмидесяти тысячах квадратных метров выставочного пространства семьдесят одно здание, некоторые — отделанные мрамором, алебастром и ониксом — для размещения делегаций, прибывших из сорока двух стран свободного мира, все как на подбор, и меж них — президент Бразилии Жуселино Кубичек и архиепископ Нью-Йорка кардинал Фрэнсис Спеллман в пурпуре. Среди вершинных событий торжеств было присвоение Рамфису — за его блистательную службу на благо родины — звания генерал-лейтенанта и возведение на трон Ее Грациозного Величества Анхелиты I, королевы торжеств: она прибыла на судне под рев гудков всего военно-морского флота страны и тон колоколов всех столичных храмов, в короне, украшенной драгоценными камнями, в воздушном наряде из тюля и кружев, изготовленном в Риме знаменитыми модистками, сестрами Фонтана, которые вдобавок употребили на него сорок пять погонных метров русского горностая; а трехметровый шлейф и тога были точь-в-точь как у Елизаветы I Английской на коронации. Среди фрейлин и пажей находится и Урания, в прелестном длинном платье из органди, в шелковых перчатках и с букетиком роз, избранная, как и другие девочки и молодые девушки. Она — самая младшая в этой свите юных созданий, что сопровождают дочь Трухильо под торжественными лучами солнца, перед толпой, аплодирующей поэту и государственному секретарю дону Хоакину Балагеру, который возносит хвалы Ее Величеству Анхелите I, ее прелести и красоте, которые суть прелесть и красота доминиканского народа. Чувствуя себя маленькой женщиной, Уранита слушает, как ее папа, одетый соответственно этикету, читает хвалебную речь о достижениях двадцатипятилетней Эры, ставших возможными благодаря настойчивости, мудрому провидению и патриотизму Трухильо. Она безмерно счастлива («Уже никогда больше я не была так счастлива, папа»). Она чувствует себя в центре внимания. А сейчас, в самом сердце огороженной выставочной территории, открывают бронзовую статую Трухильо в сюртуке и академической тоге, с профессорскими дипломами в руке. И вдруг — как золотая брошь на том волшебном утре — Урания замечает, что рядом с нею стоит и глядит на нее своими шелковыми глазами Рамфис Трухильо, облаченный в свою самую парадную форму.
— А это чья такая прелестная девочка? — улыбается ей свежеиспеченный генерал-лейтенант. Урания чувствует, как горячие тонкие пальцы поднимают ее подбородок. — Как тебя зовут?
— Урания Кабраль, — бормочет она, а сердце, того гляди, выскочит из груди.
— Какая прелестная, а главное, какой прелестной будешь.
— Рамфис наклоняется, и его губы целуют руку девочки, которая слышит переполошенный шум, вздохи и шуточки, которыми ее чествуют остальные пажи и фрейлины Ее Величества Анхелиты I. Сын Генералиссимуса уже ушел. А она все никак не может прийти в себя от радости. Что скажут подружки, когда узнают, что Рамфис, не кто иной, как Рамфис назвал ее прелестной, взял за подбородок и поцеловал ей руку, как настоящей маленькой женщине.
— Что с тобой стало, когда я рассказала тебе об этом, папа? Рассердился. Смешно, правда?
Реакция отца посеяла в Урании первые подозрения, что, быть может, не все в Доминиканской Республике так прекрасно, как утверждали все, и особенно — сенатор Кабраль.
— Что плохого, папа, в том, что он назвал меня прелестной и взял за подбородок?
— Хуже некуда! — Отец повышает голос, и она пугается, потому что он никогда не ругал ее так, да еще предостерегающе воздев палец над ее головой. — Чтобы ни когда, больше! Запомни хорошенько, Уранита. Если он подойдет к тебе — беги прочь. Не здоровайся с ним, не разговаривай. Беги от него. Ради твоего блага.
— Но как же, как же… — Девочка совершенно сбита с толку.
Они только что возвратились с праздника Мира и Содружества свободных народов, она — все еще в своем прелестном платьице фрейлины из свиты Ее Величества Анхелиты I, а отец — во фраке, в котором произносил речь перед Трухильо, президентом Негро Трухильо и дипломатами, министрами, гостями и многими тысячами людей, запрудивших проспекты и улицы, и набившихся в украшенные праздничными флагами здания. Почему он так рассердился?
