— Ты пришел на торжественный праздник потным и в полевой форме. — Благодетель впивается взглядом в военного министра. — Мне противно на тебя смотреть.
— Я пришел с рапортом к командиру полка, Ваше Превосходительство, — смущенно оправдывается генерал Роман после паузы, во время которой отчаянно пытается отрыть в памяти давний эпизод. — Банда гаитянских преступников ночью тайно проникла в страну. На рассвете они напали сразу на три поместья в Капотильо и Пароли и угнали весь скот. И к тому же убили трех человек.
— Ты рисковал карьерой, появившись передо мной в таком виде, — распекает его Генералиссимус с застарелым раздражением. — Все. Чаша терпения переполнилась. Пусть подойдут сюда военный министр, председатель правительства и все военные, какие здесь есть. А остальные, пожалуйста, отойдите в сторону.
Голос взвился до истерического визга, как раньше, когда, бывало, отдавал приказы в казарме. Повиновались немедленно, под.шмелиное жужжание зала. Военные встали вокруг него плотным кольцом, остальные отступили к стене, между ними и кругом в центре образовалась пустота, наряженная лентами серпантина, бумажными цветами и доминиканскими флажками. Президент Трухильо отчеканил приказ:
— Начиная с сегодняшней полночи, армейским и полицейским силам приступить к поголовному истреблению всех лиц гаитянской национальности, которые незаконным образом находятся на доминиканской территории, за исключением работающих на сахарных плантациях. — И, прочистив горло, обвел офицерский круг тяжелым взглядом. — Ясно?
Головы дружно кивнули, в некоторых глазах отразилось удивление, другие блеснули свирепой радостью. Защелкали каблуки, офицеры вышли.
— Начальник военного гарнизона Дахабона, посадите в карцер на хлеб и воду офицера, явившегося сюда в непотребном виде. Праздник продолжается. Веселитесь!
На лице Саймона Гиттлемана восхищение мешалось с ностальгической грустью.
— Ваше Превосходительство никогда не колебался в решающий момент. — Ex-marine обратился ко всему столу: — Я имел честь обучать его в училище в Хейне. И сразу понял, что он далеко пойдет. Но, скажу по чести, не думал, что так далеко.
Он засмеялся, и стол поддержал его тихим, вежливым смехом.
— И они ни разу не дрогнули, — повторил Трухильо и, снова вскинув руки кверху, показал их присутствующим. — Потому что я отдавал приказ убивать только тогда, когда это было совершенно необходимо для блага страны.
— Я где-то читал, Ваше Превосходительство, что вы велели солдатам не стрелять, а использовать мачете для рубки тростника, — сказал Саймон Гиттлеман. — Чтобы сэкономить боеприпасы?
— Чтобы подсластить пилюлю международному общественному мнению, я предвидел его реакцию, — ответил Трухильо с издевкой. — Поскольку в ход были пущены мачете, операция вполне могла сойти за стихийное крестьянское движение, и правительство тут ни при чем. Доминиканцы щедры, мы никогда ничего не экономим, особенно — пули.
Весь стол радостно загоготал. И Саймон Гиттлеман — тоже, однако продолжал гнуть свое:
— А насчет травки-петрушки — правда, Ваше Превосходительство? Будто бы для того, чтобы отличить гаитянца от доминиканца, заставляли негров произносить слово «perejil» [
— Слыхал я эту побасенку, — пожал плечами Трухильо. — Много тут ходит разных слухов.
Он опустил голову, словно глубокая мысль неожиданно потребовала от него крайней сосредоточенности. Но мысль была ни при чем: твердый глаз нацелился, но не углядел ни на ширинке, ни в паху предательского пятна. Он дружески улыбнулся ex-marine.
— Кстати, об убитых, — усмехнулся он. — Спросите у сидящих за этим столом, цифры будут самые разные. Ты, например, сенатор, считаешь, сколько их было?
Темное лицо Энри Чириноса выразило готовность и раздулось от удовольствия, что он — первый, к кому обратился Хозяин.
— Трудно сказать, — заговорил он, жестикулируя, словно произносил речь. — Подсчитывая, обычно преувеличивают. Что-то между пятью и восьмью тысячами, если не больше.
— Генерал Арредондо, ты был в Индепенденсии в те дни, когда там резали головы. Сколько?
— Тысяч двадцать, Ваше Превосходительство, — ответил тучный генерал Арредондо, сидевший в своем мундире, как в клетке. — В одной только Индепенденсии было несколько тысяч. Сенатор поскромничал. Я был там. Не меньше двадцати тысяч.
— А скольких убил ты лично? — съязвил Генералиссимус, и новая волна смешков обежала стол, подхваченная скрипом стульев и звяканьем бокалов.
