Из— под опущенных ресниц Генералиссимус наблюдал за тем, как разъедает зависть лица Вирхилио Альвареса Пины, Ходячей Помойки, Паино Пичардо, генералов. Они страдали. И думали о том, что ничтожный поэтишко, жиденький преподаватель и юрист только что выиграл у них несколько очков в непрекращающейся конкурентной битве, которую они вели, за благосклонность Хозяина, за то, чтобы быть признанными, упомянутыми, выбранными, выделенными из всех остальных. И он умилился, глядя на этих взращенных им, озабоченных существ, которые тридцать лет жили у него с ощущением постоянной неуверенности.
— Это не просто слова, Саймон, — заверил он. — Трухильо не из тех правителей, кто бросает власть, едва заслышит свист пуль. Что такое честь, я понял, находясь рядом с тобою, среди marines. Там я научился быть человеком чести в любые времена. И узнал, что человек чести никогда не бежит. Он сражается и, если надо умереть, умирает сражаясь. Ни Кеннеди, ни ОАГ, ни мерзкий женоподобный негр Бетанкур, ни коммунист Фидель Кастро не заставят Трухильо бежать из страны, которая обязана ему тем, чем она стала.
Конституционный Пьяница захлопал в ладоши, и множество ладоней уже взметнулись, чтобы последовать его примеру, но взгляд Трухильо пресек аплодисменты.
— Знаешь, в чем разница между этими трусами и мною, Саймон? — продолжал он, глядя в глаза своему старинному инструктору. — Я сформировался в морской пехоте Соединенных Штатов Америки. И никогда этого не забуду. Быть таким учил меня ты в Хейне и в Сан-Педро де-Макорис. Помнишь? Мы, первый выпуск Национальной доминиканской полиции, — стальные ребята. Недовольные говорили, что, мол, НДП означает «несчастные доминиканские придурки». А вышло так, что этот выпуск изменил страну, я считаю. И меня не удивляет то, что ты делаешь для этой страны. Потому что ты — настоящий marine, как и я. Человек верный. Который принимает смерть, не опуская головы, глядя в небо, как арабские скакуны. Саймон, несмотря на все плохое, я не держу зла на твою страну. Потому что тем, что я есть, я обязан marines.
— Когда-нибудь Соединенные Штаты раскаются и своей неблагодарности по отношению к своему другу и партнеру на Карибах.
Трухильо сделал несколько глотков воды. За столом потихоньку снова завязались разговоры. Официанты по новой обносили кофе, коньяками, ликерами, сигарами. Генералиссимус снова обратил свое внимание на Саймона Гиттлемана.
— Чем кончится эта заварушка с епископом Рейлли, Наше Превосходительство?
Трухильо презртельно поморщился.
— Никакой заварушки нет, Саймон. Этот епископ принял сторону наших врагов. Народ, естественно, возмутился, епископ перепугался и сбежал, спрятался у монашек в колледже святого Доминго. Чем он там занимается со всеми этими женщинами — его дело. Но мы за ним приглядываем, чтобы его не линчевали.
— Хорошо бы, это поскорее разрешилось, — гнул свое ех-marine. — В Соединенных Штатах многие католики, плохо информированные, верят заявлениям монсеньора Рейлли. Что он подвергался опасности, запугиванию и ему пришлось искать убежища и прочее.
— Чепуха, Саймон. Все утрясется, и отношения с Церковью снова станут прекрасными. Не забывай, что у меня в правительстве всегда было полно правоверных католиков и что Папа Пий XII наградил меня Большим Кремом Папского ордена святого Григория. — И вдруг резко переменил тему: — Петан возил вас смотреть «Доминиканский голос»?
— Да, конечно, — ответил Саймон Гиттлеман; Дороти, широко улыбаясь, кивала.
