Беседа с двумя иезуитами окончательно запутала ее. Вестник утверждал, что эти люди располагают прямыми сведениями о Le Serpent Rouge, но предупредил, что священники делятся ими без большой охоты. Чтобы доказать состоятельность своих предположений, ей предстояло самой по крохам вытянуть из них необходимую информацию. Вестник дал Бритт пароли для обоих священников — имена архангелов. Первый был Уриил, что обозначает «огнь Господень», страж над миром и нижними приделами Ада. Второй звался Рафаилом — Господним целителем, или помощником. Вестник уверял, что с помощью этих имен Бритт добьется нужных ответов, но прибегнуть к ним она может лишь в крайнем случае. Отец Хуан Маттео оказался не в меру уклончивым. Испанский проповедник говорил низким, монотонным голосом, останавливаясь на каждом слове. А глаза! Невозможно забыть его глаза: их радужка была столь темной, что сливалась со зрачками. Из глазниц на нее взирали две большие черные сферы.
Бритт спросила священника, как, по его мнению, идея о родословной Христа отразится на всей церкви. Он ответил, что рассуждать об этом не имеет смысла, потому что у Христа нет родословной. Она упомянула об известных ей многочисленных исторических свидетельствах, но отец Маттео уличил ее в ереси. Только тогда Бритт решилась поинтересоваться, как на этот вопрос ответил бы Уриил. В его глазах промелькнул то ли страх, то ли гнев. Священник вперил в нее столь пронзительный взгляд, что она даже содрогнулась, и смотрел так, казалось, целую вечность, поглаживая крест, висящий на груди. Вот-вот, крест… она увидела его как сейчас. Точно такой же был и у Романо. Меж тем всем известно, что иезуиты не носят ни специального облачения, ни крестов особой формы. Бритт потерла ладонью лоб и прикрыла глаза, припоминая события прошлого вечера. Священник, с которым она ужинала, не имел при себе креста — разве что под рубашкой. Он совершенно не походил на отца Маттео — наоборот, был чрезвычайно любезен и отвечал на ее вопросы с обстоятельностью ментора. Когда она затронула тему родословной, он добродушно улыбнулся и веско заметил ей, что человек от природы наделен богатым воображением. Оборотная сторона — дурная сторона — его творческих способностей состоит в неистощимом продуцировании самых разнообразных теорий. Отец Тэд Метьюс не преминул напомнить Бритт, что вера и является теми узами, которые скрепляют собой весь христианский мир. Но, услышав имя Рафаил, и он не смог скрыть своего замешательства.
Мчась по 78-й магистрали, ведущей в Пенсильванию, отец Романо все еще не мог оправиться от потрясения. Тэд, всегда столь жизнерадостный… Такие и болеть-то не умеют. Он, правда, страдал высоким давлением, но принимал лекарства… Романо не мог поверить, что Тэда больше нет. И еще вдобавок огорошили тем, что приедет полиция: дескать, умер Тэд не совсем естественной смертью. По телефону Билл на объяснения поскупился.
Деревья проносились мимо. Романо взглянул на спидометр — девяносто. Он немного сбавил газ. Хотелось бы доехать как можно быстрее, но все равно ведь он уже опоздал… Тэд умер.
Священник свернул с магистрали у развилки на Гамбург и выехал на 61-ю автостраду. По этому маршруту он мог вести машину с закрытыми глазами. По ней он ездил к Тэду столько раз, что сбился со счета. Иезуитский центр служил ему местом для раздумий и сосредоточения, для приведения мыслей в порядок. Величественное здание бывшего приюта для послушников на лесистом гребне горы высоко возносилось над округой с разбегающимися чередой круглыми холмами и сочными лугами. Воздух здесь был чистый, свежий, бодрящий. С раннего утра и до закатного часа солнечные лучи пробивались сквозь листву могучих старых дубов, сосен и кленов, отчего на стены центра и на лужайки ложилась золотая узорчатая тень.
Мудрые речи Тэда и безмятежная атмосфера, царящая в центре, помогли Романо преодолеть несколько тяжелых депрессивных периодов. Причиной депрессии было чувство вины: Романо винил себя в том, что злился на собственную мать. На него как на духовное лицо была возложена священная обязанность отпускать чужие прегрешения, но сам он в глубине души не находил места для прощения. Иногда его мучили сомнения в правомерности носить сан. Романо подозревал, что стал священнослужителем скорее назло матери, нежели из искреннего стремления следовать высшему призванию.
