Отрезвление явилось к нему вместе с хриплыми звуками мимариных стенаний, донёсшимися до его слуха из утробы оставшегося у него за спиной Умбиликуса. Душе его пришлось выдержать короткую, но яростную борьбу, прежде чем он сумел вернуться к привычному для себя благопристойному и страдальческому образу. Не вполне осознавая что делает, он послюнявил палец и глубоко засунул его в мешочек, который ранее украдкой вытащил из мимариных вещей. Кирри…его каннибальский порок. И старый, старый друг.
Он жадно слизал с пальца наркотический пепел, проглатывая больше кирри, чем когда-либо ранее осмеливался употребить под оценивающим взглядом Мимары.
Он закрыл глаза, чтобы унять своё яростно бьющееся сердце и успокоить неровное дыхание. Смакуя земляную горечь, глазами своей души он вдруг заметил Клирика — Нильгиккаса, взирающего на него, к его глубочайшему замешательству, хмуро и беспощадно.
Столь многое уже случилось. И столь многое ещё произойдёт…
Мимара снова вскрикнула, голос её сорвался на еле слышное страдальческое сипение. Чаша Окклюзии дребезжала от рёва и грохота разрушительного колдовства. Клубы дыма заволокли громадные основания Рогов. Чародейские устроения искрились и сверкали. Ахкеймион не двигался с места, увлечённый открывшимся ему зрелищем, пленённый тем, что представлялось бесчисленными воззваниями к его надеждам и упованиями на его внимание.
И внезапно он понял упрямое сопротивление Эсменет, осознал, почему она так упорно пыталась помешать ему оказаться здесь —
Сейчас…
Она знала, что он останется стоять, где стоит.
И, что Мир призовёт его к себе.
