Какое-то время он, постукивая по полу босыми пятками, сидел на краю тюфяка, вслушиваясь и перебирая звучащие голоса, выискивая… преимущество… ему нужно было обнаружить хоть какое-то преимущество в катастрофе, поглотившей его Мир. На Андиаминских Высотах он всегда заранее знал обо всём, что должно случиться. Он мог лежать тёплым и сонным, наслаждаясь тем, как место и действие словно бы расцветают, вырастая из едва слышимых звуков. Всякая спешка непременно выбивалась из ленивого звучания текущей рутины, любая целеустремлённость заставила бы умолкнуть бормотание сплетничающих рабов, и тогда он сыграл бы в игру, смысл которой заключался в том, чтобы угадать характер и цель всех этих приготовлений. Умбиликус в этом отношении отличался от Андиаминских Высот лишь тем, что его тонкие стены из холстины и кожи предоставляли гораздо больше свободы его пытливому слуху. Дворцовые мрамор и бетон заставляли всякий звон или шёпот застревать в позлащённых коридорах. Здесь же, стоило ему закрыть глаза, и кожаные стены становились кружевом, прозрачным для всех скребущих и попискивающих звуков, исходящих от душ, в нём обитающих.
Тишина становилась мерой пространства, пустотой, в которой проявлялись разбросанные там и сям участки личной или совместной деятельности. Два человека, препирающиеся из-за недостатка воды. Мирскату, экзальт-капитан Столпов, разбрасывающийся небрежными указаниями. Какой-то грохот, раздавшийся в огромной полости зала собраний.
Он уловил чей-то голос, произнёсший: «
Звучащие в этом голосе нотки благоговения, выходящего за рамки обычного подобострастия или даже раболепия, привлекли его внимание.
«
В то время как первый голос принадлежал юноше, чей шейский был исковеркан гнусавым варварским выговором эумарнанского побережья, второй голос выдавал человека более опытного и уверенного, говорившего с небольшим айнонским акцентом, свидетельствующим о долгих годах, проведённых в Нансурии. Оба голоса при этом звучали приглушённо и даже испуганно, будучи подавленными присутствием кого-то третьего…
Юный имперский принц резко выпрямился, крепко обхватив плечи.
Отец здесь.
В панике он ощупывал слухом мрак Умбиликуса в поисках малейших признаков присутствия матери – сочетания звуков, известного ему лучше любого другого букета и ценимого пуще всех прочих звуков на свете.
Может, она спит?
Или сбежала?
Это ты сделал! Ты прогнал её!
Нет…
Она где-то рядом – она должна быть тут! Ведь он её милый мальчик!
Совсем ещё
«Хорошо, – произнёс второй голос. – А теперь дай сюда щётку».
Свист ткани. Глазами своей души Кельмомас видел Его, неподвижно стоящего с вытянутыми в стороны руками, пока угрюмый слуга, склонившись, вычищает складки и швы его шерстяных одеяний.
– Отец… – осмелился он пискнуть во мраке, – никто не пришёл ко мне.
Ничего.
Словно бы что-то вроде крохотного обезьяньего когтя вцепилось ему прямо в глотку. Он нервно царапал лицо.
– Отец… пожалуйста!
Мы же ещё маленькие!
Ритмичный шорох очищающей ткань щётки ни на миг не прекращался, напоминая шум, когда-то доносившийся до его слуха из подметаемого рабами плаца скуари.
Предатели, населявшие душу мальчика, взбунтовались. Его глаза обожгли слёзы. Он раскашлялся от неудержимых рыданий, забрызгав капельками слюны темноту. Из распахнутого рта вырвалось нечто вроде кошачьего визга…
Он всеми покинут! Брошен и предан!
И тогда его отец, Святой Аспект-Император, сказал:
– Уверовавшие короли собираются. – Посвист ткани под щёткой стих. – Тебе надлежит пообщаться с сестрой или братом? – А затем возобновился, ускорившись от удивления и ужаса. – Прислушайся к ним, Кель. – Судя по звукам, раб пытался без остатка раствориться в порученной ему работе. – Им известна сущность твоих преступлений.
Они вместе двинулись в путь через предрассветные просторы Шигогли, зеркальные отблески Инку-Холойнаса озаряли их путь. Они решили, что как только доберутся до Обвинителя, Благословенная императрица просто прикажет обрезать верёвку и снять Пройаса. И вновь Мимара отказалась оставить свои чёртовы безделушки, не дав Акхеймиону проложить их путь напрямик через небеса.
– Ну, конечно! – кричал старый волшебник, взмахами рук словно бы пытавшийся поцарапать лик безучастного неба. – Давайте не по…
– Смотрите! – вскрикнула Эсменет. Палец Обвинителя виднелся вдалеке, всё ещё оставаясь в тени Окклюзии, благодаря чему отдалённые бело-голубые вспышки гностического колдовства казались ещё более яркими и заметными…
– Свяйяли, – сказала Мимара – самая остроглазая из них.
