Лазоревки наверняка знали, что он колдун, ибо его Метка была глубока, но не предприняли никаких действий, даже когда они подошли совсем близко. По всей видимости, они давно наворожили собственные Линзы и отлично знали, что его сопровождает Благословенная императрица.
Акхеймион за руку вытянул Мимару, чудесным образом по-прежнему выглядевшую безупречно чистой, на усыпанный каменной крошкой уступ, где уже находился он сам и её мать. Основание Обвинителя было теперь прямо над ними.
– Давайте говорить с ними буду я, – сказала Эсменет, хотя старый волшебник и не имел представления, почему она при этом бросила на него резкий, предупреждающий взгляд. – Вот если бы нам удалось застать их врасплох, – добавила она, – но, уверена, они уже всё…
Раздавшийся неподалёку женский голос оборвал её речь, а следом до них донёсся нестройный хор колдовских бормотаний. Все втроём они вскарабкались на ровную площадку, на которой некогда располагалось основание древней цитадели, тут же увидев тройку свайяли, в ряд зависших в тридцати локтях над тыльной стороной Обвинителя. Глаза и рты ведьм полыхали белым, шлейфы их одеяний были выправлены и развернулись завитками золотой ткани, змеящимися в воздухе вокруг них…
Эсменет выругалась, вместе с Акхеймионом и Мимарой поражённо взирая на открывшееся им зрелище.
– Многовато их, – пробормотал старый волшебник, – для того, чтобы стеречь клочок земли на верхушке скалы…
Зрелище ошеломляло. Обвинитель, в точности как и говорилось в легендах, указывал не столько на Склонённый Рог, сколько на Воздетый – громадный и сияющий, словно могучая золотая ось, вокруг которой вращается вся эта пустошь. Ведьмы свайяли висели, будто пришпиленные к этому чудовищному видению, их шелка, несмотря на месяцы тяжёлого пути, по-прежнему блестели и переливались, распускаясь, словно лишённые стебля цветы, а из их ртов и глаз изливались сияющие смыслы.
Акхеймион повернулся к Эсменет, которая, казалось, тихонько проговаривала про себя то, что сейчас собиралась во весь голос заявить Лазоревкам. Схватив её запястье, он произнёс:
– Подожди… Эсми…
Нахмурившись, она обернулась к нему.
– Если бы Келлхус захотел… убить тебя… убить всех нас…
– То что?
– Я… я не смог бы на его месте придумать способа лучше! Сделать это вдали от лагеря, а потом сочинить на этот счёт какую-нибудь правдоподобную историю.
Она улыбнулась, словно бы поражаясь его наивности, и провела двумя пальцами по щеке волшебника вниз через жёсткую, словно проволока, бороду.
– Я жила с ним двадцать лет, Акка. Я знаю своего мужа.
– Тогда ты знаешь, что это может быть ловушкой.
Она покачала головой в ласковом отрицании, похоже, слишком хорошо замечая – так, как замечала всегда – все безнадёжные противоречия в его мыслях и рассуждениях.
– Нет, старый дуралей. Я знаю, что ему не нужны ловушки, чтобы убить кого-то вроде нас с тобой.
А затем она зашагала вперёд – госпожа в белых шелках, подогнанных так, чтобы соответствовать её фигуре, и он задрожал от наконец пришедшего осознания… что стезя Эсменет пролегала вдали от лёгких путей, что на её долю выпало больше всего утрат и что из всех них именно её душа ныне была самой омертвевшей – и потому лучше всего подходила для их цели. И он продолжал трястись, даже когда Мимара обхватила его за плечи и поясницу, ибо это казалось никак не меньшим, нежели подлинным чудом – наблюдать за тем, как Эсменет вот так вот проходит под свайяли, парящими над нею грозным цветком, всё глубже погружаясь в безумный образ Мин-Уройкаса и шествуя при этом так, словно именно она – единственный ужас этого Мира…
– Они не причинят ей вреда, – гулким голосом сказала Мимара, её глаза также неотрывно следили за Благословенной императрицей, как и его собственные. – Но в то же время нипочём и не прислушаются к ней… Мы напрасно проделали весь этот путь.
– Откуда тебе знать?
Молния вспыхнула меж иссиня-бледными облаками, пойманными остриями Рогов, и они застыли на месте – старик и молодая женщина.
– Оттуда, что она и сама так считает.
Жить означает терзаться жаждой вечности.
Чёрные паруса Умбиликуса поглощают их, но и в Палате об Одиннадцати Шестах толпа не становится меньше. И на каждом измученном лице Сын Харвила видит след этой жажды.
– Я сожалею, – начинает Эскелес, – насчёт… насчёт Цоронги…
– Ныне все мы бросаем любовь в погребальный костёр, – отвечает юный король Сакарпа, – все приносим жертвы.
Адепт выглядит не до конца убеждённым.
– Значит, ты понимаешь…
– Он был ставкой своего отца.
Эскелес слегка кланяется ему, признавая мудрость сказанных слов.
– Как и все мы, мой юный король.
– Так и есть.
Жить – означает свидетельствовать, как сгнивают мгновения, быть истлевающим присутствием, вечно угасающим светом – и ничего больше. Жизнь есть проклятие, предвосхищающее проклятье.
И что же, он сейчас переступает пределы жизни?
– Что за времена! – восклицает Эскелес. – Я едва способен в это поверить…
Он стал собою, следующим за собою, следующим за ним.
– Что ты имеешь в виду?
Бывшим после того, что было до…
