Она снова на время умолкла. Среди всех своих братьев и сестёр имперский принц всегда считал Серву наиболее непостижимой, даже в большей степени, нежели Инри – и вовсе не из-за её Силы. Она не умела видеть так далеко и настолько глубоко, как он, но при этом сама ухитрялась оставаться почти абсолютно непроницаемой.
– Тысячекратная Мысль, – ответила она. – Тысячекратная Мысль его цель.
Кельмомас нахмурился.
– И что это такое?
– Великий и ужасающий замысел, который позволит уберечь Мир от вот этого самого места.
– И откуда тебе это знать?
Да. Дави не переставая.
– Ниоткуда. В этом я могу лишь положиться на Отца и на несравненное могущество его разума.
– Так вот почему ты вручаешь отцу свою жизнь? – недоверчиво вскричал он. – Потому что он умнее?
Она пожала плечами:
– Почему нет? Кому ещё вести нас, как не тому, кто зрит глубже… и дальше всех остальных?
– Возможно, – сказал он, раздуваясь от гордости, – нам стоит преследовать собственные цели.
Страдальческая улыбка.
– Нет лучшего способа умалиться, младший братец.
По её лицу скользнула тень любопытства.
– Самарсас… Он действительно внутри тебя.
Кельмомас опустил взгляд, уставившись на свою тарелку.
Он понимал, что теперь она была по-настоящему обеспокоена, хотя ничем и не выдала этого.
– Ты ошибаешься, Кель, если считаешь, что цели, которые появляются благодаря каким-то порывам, – твои собственн…
– Но они – мои собственные! Как мож…
– Твои ли? К чему тогда этот вопрос, младший братец? И что же это за цели, скажи-ка на милость?
Анасуримбор Кельмомас уставился вниз, на свои сальные пальцы и пятна белого жира на серой ткани.
Чего же он действительно пытается достичь?
Его сестра кивнула.
– Желания вырастают из тьмы. Тьмы, что была прежде. Это они владеют тобою, братец. Потакать им – всё равно что с ликованием приветствовать собственное порабощение, потворствовать им – значит, делать слепую жажду своим госпо…
– А лучше быть порабощённым Тысячекратной Мыслью?
– Да! – вскричала она, наконец купившись. – Лучше быть рабом Логоса. Лучше быть порабощённым тем, что господствует над самой жизнью!
Он уставился на неё, совершенно ошеломлённый.
Умная сука!
Зат-кнись! Зат-кнись!
– И поэтому-то ты и готова убить меня, – опрометчиво воскликнул он, – пото…
– Потому что ты не имеешь представления о каких бы то ни было целях, кроме любви нашей матери.
Он взглянул на подпалённый кусок лошадиной ноги, который держал в руках, мясо ближе к кости было розовым и отслаивалось, словно разодранная крайняя плоть. То, как в свете фонаря мерцали все эти хрящи и кости, казалось подлинным волшебством.
– А если я приму отцовскую цель, как свою собственную?
Он продолжал обгладывать мясо с кости.
– Ты не властвуешь над своими целями. В этом отношении ты подобен Инри.
Он проглотил очередной кусок, а затем обсосал зубы.
– И это означает, что мне стоит смириться с собственной смертью?
Знаменитая ведьма нахмурилась.
– Я не знаю, как отец намерен с тобой поступить. Возможно, он и сам пока что не знает, учитывая Голготтерат и Великую Ордалию. Боюсь, ты сейчас самая малая из всех его забот. Всего лишь соринка.
По всей видимости, Мир на самом краю пропасти.
Да! Как ты не видишь? У нас есть время!
Заткнись!
Есть время, чтобы всё исправить!
– А если бы ты была сейчас на моём месте, как бы ты поступила, сестра?
Её взгляд мучил его своим безразличием.
– Попыталась бы постичь Отца.
Это было наследием их крови, тот факт, что большего ей и не требовалось говорить, ибо кровь всегда была ответом.
Юный имперский принц снова принялся жевать.
Две тройки Лазоревок охраняли Обвинитель – одна заняла позицию у вершины скалы, а другая на каменном крошеве у её основания. Акхеймиону не было нужды наколдовывать ещё одну Линзу, ибо он и без того знал, что ведьмы с неослабевающим интересом наблюдают за их приближением.
Вместо того чтобы добираться до Обвинителя понизу, они вскарабкались на склон Окклюзии, выбрав путь, пролегающий через чёрные базальтовые руины Аробинданта. Сторонники её мужа, как объяснила Эсменет, не слишком-то уважительно относились к ней, даже когда она находилась на возвышении, не говоря уж о том, если бы ей пришлось взывать к ним снизу, стоя в какой-то яме. Но подъём непосредственно от основания скалы был бы для них, а особенно для Мимары, чересчур утомительным. Сердце старого волшебника и без того едва не выпрыгнуло изо рта, когда он увидел, как она со своим животом, напоминающим огромную грушу, пошатываясь, карабкается по склонам, стараясь при помощи расставленных в стороны рук удержать равновесие.
