Было что-то кошмарное в том, как его образ в какой-то момент вдруг просто возник перед ней, явственно видный на этом пыльном земляном полу. На лице у него, как это бывает у только что проснувшихся детей, было написано какое-то жадное, взыскующее выражение. От Кельмомаса исходило раскаяние, ощущение беды и нужды, но взгляд его скорее отталкивал, нежели манил, вызывая в памяти все совершённые им злодеяния – так много вопиющих обманов и преступлений.
Что она здесь делает? Зачем пришла?
Она всегда находила особую радость в том недолгом времени, пока её дети ещё оставались малютками – в их крошечных, гибких, льнущих и ластящихся к ней телах. В их беспечных, легкомысленных танцах. В их суетной беготне. Например, в случае Сервы она поражалась спокойствию, которое обретала, просто наблюдая за тем, как девочка бродит по Священному Приделу. Это было своего рода глубокое удовлетворение – отрада, которую тела находят в проявлении беспокойства в отношении других тел – тех, что они породили. Но память о радости, что её тело всегда испытывало от вида Кельмомаса, сопровождалась ныне ощущением безумия, исходящим от всего, недавно открывшегося ей, – и тогда образ его словно бы распухал перед её глазами, будто её сын был каким-то наростом, мерзкой кистой, уродующей шею Мира. Сидящий перед нею маленький мальчик – существо, которое она так лелеяла и обожала – превратился в живой сосуд, наполненный ядом и хаосом.
Она выдохнула и пристально взглянула на него.
–
– Ты никогда не узнаешь… – перебила она его, голосом столь громким, будто находилась сейчас на шумном рынке, – и никогда не поймёшь, что значит иметь ребёнка…
Теперь он ревел.
– Он-он
– Перестань реветь! – завизжала она, наклонившись и прижав локти к талии. Руки её сжались в кулаки. – Довольно! Довольно с меня твоих уловок и обмана!
– Но это правда! Правда! Я спас Отцу жи…
– Нет! – вскричала она. – Нет! Прекрати притворяться моим ребёнком!
Эти слова ударили его, будто тяжёлый мужской кулак.
– Я твоя мама. Но т-ты, ты, Кель – никакой не ребёнок.
И тогда она увидела это… ту же самую пустоту во взгляде, которую она ранее научилась видеть в других своих детях. Настороженность. Как же она не замечала этого раньше?
Он был таким же, как и остальные. Калекой. И даже более изувеченным, нежели прочие – из-за своей способности казаться иным… из-за умения имитировать человеческие чувства, подражать людям. И тогда вся чудовищность случившегося вновь обрушилась на неё. Смерти. Разрушения. Ужасающая правда об этом ребёнке.
Эсменет рухнула на четвереньки, извергнув в пыль кусочки полупереваренной конины – всю ту малость, что ей ранее удалось съесть. Она сморгнула с глаз неизлившиеся слёзы, почти ожидая, что он воспользуется этой её слабостью, чтобы канючить или браниться, или подольщаться, или внушать ей что-то. Или даже, как предупредил Келлхус, чтобы убить её.
Следи за пределом его цепей…
Но он просто наблюдал за ней, будучи безучастным, как всякая истина.
Благословенная императрица поднялась на ноги, отряхнула пыль с рукавов и локтей и, шаркнув ногой, засыпала песком лужицу блевотины. Всё внутри неё, казалось, омертвело. Она стояла там, раздумывая над тем, доводилось ли ей когда-либо ранее чувствовать себя настолько одеревеневшей.
– Я думаю… – резко начала она, запнувшись из-за онемения, распространившегося и на язык и глотку. Она моргнула и, кашлянув, прочистила горло. – Я думаю, он считает, что ты в это веришь.
Ему понадобился лишь миг для того, чтобы вычислить, что из этого следует.
– Значит, он считает меня безумным. Вроде Инрилатаса.
Она откинула назад волосы, одарив его неуверенным взглядом.
– Да.
Ещё один миг.
– В его руке ничего не нашли.
– Он был верующим, Кель… Таким же, как остальные.
Его широко распахнутые глаза сузились. Ангельское личико, понурившись, склонилось.
Оставшийся на земле фонарь превратил пыльную поверхность в нечто вроде рукописи, где каждый след или отпечаток казался фрагментом текста, клочком давно утерянного смысла. И посреди этой безумной сигилы, последним кусочком, пока ещё сохранявшим своё значение, оставался Кельмомас… Крошечный. Хрупкий.
Её милый, убийственно маленький мальчик.
Он поднял взгляд, выражение его лица было настолько безучастным, что в этом спокойствии можно было увидеть всё, что угодно, кроме сокрушённости или разбитого сердца.
– Тогда зачем ты пришла?
