– Я знаю, что значит быть дунианином!
Произошедшая у него на глазах трансформация была похожа на чудо: лицо, только что бывшее бесстрастным и отстранённым, в мгновение ока стало знакомым и тёплым – доброжелательная ухмылка друга, давно приноровившегося к надоедливым и утомительным уловкам своего товарища.
– Быть беспощадным?
– Нет! – рявкнул Акхеймион с внезапной яростью. – Быть злом! Быть нечестивой мерзостью перед Оком самого Господа!
Келлхус недоумённо нахмурился… выражение его лица напомнило Акхеймиону о Ксинеме.
– В смысле, вроде тебя?
Старый волшебник мог лишь отупело взирать на него.
Внезапно Келлхус, словно бы в ответ на какой-то звук, который был способен услышать лишь он один, повернулся ко входу в Умбиликус. Какой-то частью себя старый волшебник упирался, отказываясь следовать за этим взглядом, поскольку убедил себя в том, что это ещё одна проклятая дунианская уловка, ещё один способ отвлечь и сбить с толку, чтобы безраздельно овладеть обстоятельствами. Но он всё равно повернул голову и взглянул туда, ибо его подбородок повиновался инстинкту более могучему, нежели его истощённая душа. Столпы по-прежнему простирались ниц, сгорбившись по обеим сторонам некогда богато украшенного входного клапана, напоминая своими облачёнными в зелёное с золотом спинами жуков-скарабеев. Стоящие вдоль Умбиликуса жаровни равнодушно пылали, разбрасывая искры. Кожаные стены вздымались далеко за пределы освещённого этим скудным светом пространства…
И, подобно какому-то чуду Хроник Бивня, нажатием руки откинув клапан, из тёмного зева шатра явилась Эсменет.
Её раздражённый взгляд тут же вонзился в Акхеймиона – отлынивающую от своих обязанностей душу, которую она здесь искала, лишь для того, чтобы наткнуться на своего чудовищного мужа…
Её правая рука рефлекторно схватилась за левую, прикрывая размытое синее пятно, оставшееся на месте татуировки с двумя переплетающимися змеями. Акхеймион едва не разрыдался, увидев, как она застыла, а выражение её лица тут же стало лишь отражением лика её мужа-Императора. И был краткий миг, когда ему словно бы довелось разом узреть всё то, что она потеряла между Шайме и этим самым моментом. Анасуримбор Келлхус был её величайшей пагубой, тяжелейшим ярмом из всех, когда-либо терзавших её, и она ненавидела его так, как более никого на свете…
Акхеймион увидел это так ясно, будто бы он и сам был дунианином.
– Где Кельмомас? – спросила она на чётком, благородном шейском Андиаминских Высот, и лишь едва заметный выговор выдавал принадлежность её крови к низшим кастам. Она говорит о мальчике, понял старый волшебник, её сыне, о котором он уже и позабыл за всеми волнениями и беспокойствами, вызванными Мимариными родами.
– Прикован к столбу, – сказал Келлхус, – в шатре лорда Шоратисеса.
Она пристально глянула в его неумолимое лицо, но намёк на поражение уже сквозил в её повадках. При всей своей материнской стойкости, стоя в тени своего богоподобного Императора, она внезапно показалась ему податливой и хрупкой.
– Что случилось?
– Ты видела. Он убил Сорвила, сына Харвила, Уверовавшего короля Сакарпа.
И тогда он почувствовал это – слабость, присущую тому, кто принуждён был столь долго обитать в тени пустоты столь нечеловеческой. И понял, как сильно это исковеркало её – необходимость служить человеческими вратами, через которые в мир являлись нечеловеческие души, и любить тех, кто в ответ мог лишь манипулировать ею. Быть ещё одной матерью-китихой. Побуждение освободить её охватило его, жажда спасти не столько их настоящее, сколько прошлое, желание вырвать её из тисков катастрофических последствий его собственных решений. В этот миг он был готов на что угодно, лишь бы суметь вернуться назад и, уступив её мольбам, остаться с ней и любить её все эти годы на сырых берегах реки Семпис…
На всё, лишь бы не покидать её ради сареотской библиотеки.
– Но почему? Разве он вообще знал его?
– Он думает, что Сорвил был убийцей. Он говорит, что увидел это на его лице, и он верит в то, что говорит.
В голосе Келлхуса слышалась нежность и даже ласка, но эти чувства были словно бы приглушёнными, сделавшиеся с годами тусклыми и осторожными, как и всякая ложь, сотворённая в осознании неизбежного неверия.
– И оно было? – спросила она с напряжением в голосе. – Было ли у него на лице… это самое убийство?
– Нет. Он был Уверовавшим королём… Одним из наиболее преданных и благочестивых.
Благословенная императрица просто смотрела на него, оставаясь совершенно непроницаемой, если не считать плещущейся в её глазах муки.
– Так, значит, Кель просто… просто…
– Его невозможно исправить, Эсми.
Задумавшись, она опустила взгляд, а затем повернулась и направилась обратно во чрево Умбиликуса.
– Оставь его, – бросил Келлхус ей вслед.
Она остановилась, не столько взглянув на него, сколько лишь повернув подбородок к плечу.
– Я не могу, – ответила она вполголоса.
