Сын Харвила сделал шаг вперёд и преклонил колени на месте ушедшего просителя, взирая на своего поразительного Господина и Пророка снизу вверх. Губы его кривились в презрительной усмешке, а глаза сияли безумной ненавистью.
Но Отец приветствовал его – приветствовал, как одного из своих Уверовавших королей!
И лишь Анасуримбор Кельмомас, младший сын Святого Аспект-Императора, заметил, что юноша прячет от взглядов руку, пальцы на которой собраны в горсть. Лишь он увидел, как мешочек со знаком троесерпия падает в эту горсть из рукава…
Мимара собирается покончить с разговорами. Всё это время они стояли поодаль, ожесточённо споря сперва с Кайютасом, а теперь с Сервой, и бросали из сумрака взгляды на сверкающую сердцевину палаты собраний.
- Довольно! – громко восклицает она, перекрикивая поющих лордов. Она никогда не любила Серву, даже когда та была только начинавшей ходить малышкой. Мама постоянно упрекала её за то, что она воспринимает обычного ребёнка как соперника, но Мимара всегда знала, что какой–то частью себя Эсменет понимает враждебное отношение дочери к прочим её отпрыскам, или, во всяком случае, побаивается его.
Они никогда не были людьми в полном смысле этого слова – её братья и сёстры, всегда оказываясь чем-то большим или же, напротив, меньшим.
И вот она здесь, Анасуримбор Серва, великолепная в своих ритуальных одеяниях, взрослая женщина – гранд-дама! Могущественнейшая ведьма, которую когда-либо знал этот Мир. И это раздражает её – хоть и по мелочам. Раздражает, что она выше - по меньшей мере, на ладонь. Раздражает, что она такая чистая и ухоженная. Бесит даже то, как её красота идёт вразрез с неистовой мерзостью её Метки.
- Мы пойдём туда, куда пожелаем и когда пожелаем!
- Нет! – ответила Серва сухо и отстранённо. – Вы пойдёте туда, куда пожелает Отец.
- И Мать? – рявкнула Мимара. Мама вела себя непримиримо до тех пор, пока им противостоял лишь Кайютас, но с появлением Сервы её решимость увяла. – Как насчёт её пожеланий?
- Как насчёт мо…?
- Отец встретится с тобой, - поспешно и примиряюще встрял Кайютас. - Тебе нужно лишь подождать, сестра.
До чего же нелепо он выглядит сейчас - облачённый в дядюшкину мантию и его регалии. И как же мерзко и трагично!
- Как вы оба можете вот так вот отбросить прочь свои чувства? – кричит она с яростью достаточной для того, чтобы ощутить на своём предплечье мамино осторожное касание. – Пройас умирает! - вновь исступлённо вопит она, в её голосе теперь слышно лишь отвращение. - Прямо сейчас, пока мы разговариваем!
Это заставляет их умолкнуть, но они по-прежнему упорно преграждают им путь, а когда Мимара делает попытку обойти их, Серва хватает её за рукав.
- Нет, Мим, - твёрдо говорит ведьма.
- Что? – кричит Мимара, вырывая руку. - Разве мы не такие же Анасуримборы, как и вы?
- Ты никогда не верила в это.
Мимара свирепо смотрит сестре в глаза, все прежние обиды взметаются вихрем в дыму её ярости. Как могла она не ревновать? Дочь, проданная работорговцам, к дочери, взращённой в роскоши и великолепии. Дочь, отвергнутая и росшая в вечном небрежении, к дочери балуемой и с рождения окружённой заботой! Она была настоящей находкой для борделя - девочка так похожая на Императрицу. Ей было позволено оценивать и словно женихов выбирать себе тех, кто будет трахать её. Единственной вещью, которую её мать так и не смогла понять – было то, на что она обрекла её, когда думала, что спасала. Мимара стала растоптанным сорняком, пересаженным в самый прекрасный на свете сад. Её кровь, угущённая грязью черни, нипочём не могла сравниться с золотым блеском её сестёр и братьев. Как могла она быть кем-то ещё, кроме как уродцем, заточённым в клетке Андиаминских Высот?
Как могла она со всей очевидностью не быть разбитой и сломленной…
Она яростно смотрит Серве в лицо, вновь поражаясь ужасающей глубине её ведьмовской Метки – столь гнусной и бездонной, невзирая на её юный возраст. Неконтролируемое раздражение требует, чтобы Око открылось, и она узрела Проклятие своей младшей сестры… С ужасом в сердце, она отвергает эти мысли.
Существовала ли когда-либо на свете семья настолько ненормальная, насколько искорёженная и исковерканная, как Анасуримборы?
На миг перед её глазами встаёт видение костей матерей-китих – лежащие в пыли позвонки, рёбра, громоздящиеся над ними, будто сломанные луки.
Мимара внезапно смеётся, но не так, как нарочито пронзительно смеются те, кто хочет использовать смех в качестве защиты, а так, как это делают люди, умудрившиеся до нелепости глупо споткнуться на ровном месте. К чему играть с дунианином в словесные игры? Она удивляет свою сестру-ведьму, решительно протиснувшись мимо неё и ринувшись прямо в пышущую воинственным жаром толпу. Возможно, это не такое уж и проклятие – быть единственным сорняком в саду, единственной разбитой на части душой. Они ничего не могут ей сделать. Нет на свете скорбей, которые они могли бы на неё обрушить, не убив при этом. Нет на свете страданий, что ей уже не пришлось на себе испытать.
А она знает, что убить её Бог не позволит.
Она служит высшей силе и власти.
