- Ты собираешься убить меня… - Спутанные, льняные волосы, обрамляющие разрумянившееся от страданий и горя лицо. Шмыгающий розовый нос. Полные слез голубые глаза, искрящиеся ужасом человека, осознающего, что он нелюбим и предан. – Ты говоришь так, словно собираешься убить меня!
- Ты веришь, что тот из вас, который говорит – Кельмомас, – сказал Святой Аспект-Император, - а тот, что шепчет – Самармас, и не понимаешь, что вы двое постоянно меняетесь местами.
Мальчик смотрел на него белый как кусок сахара – и такой же хрупкий.
-Ты! – проклокотал он в той же мере, в какой и прохрипел и прокричал. – Ты!
Скрывающее мир присутствие оставалось непроницаемым. Принимающим решение.
- Я пока не знаю, кого именно следует убить.
Анасуримбор пошире расставил ноги, заставив Маловеби перекатиться по поверхности его бедра.
- Посмотри-на-на-моё-лицо! – вскричал юный принц, вытягивая руку так, будто пытался остановить захлопывающуюся дверь.
Метагностическая песнь, по-прежнему давящая на слух колдуна Извази, невзирая на отсутствие у него живых ушей. Сущее тряслось и вибрировало, словно просыпанный на кожу барабана песок - звук, пробивающийся через обвисшие своды шатра, стучащий, будто дождь в затворённые ставни.
- М-моё лицо! Пожалууйста! Папочка! Посмотри на моё лицо,
Напев Перемещения разрезает темноту под непредставимыми углами, превращая лицо маленького мальчика в ровно освещённую пластину, переполненную раскаянием настолько подобострастным, что оно способно вызвать одно лишь презрение…
А затем страница перевернулась, и всё вокруг было уже по-другому. Один лишь Маловеби неизменно оставался на месте.
Пребывая словно во сне, Друз Ахкеймион топтался у входа в комнату с кожаными стенами, а страх готовым к драке кулаком сдавливал его грудь. Ему было трудно дышать. Сердце стало вялым и дряблым – чем-то, что бьётся просто ради того, чтобы биться.
Само сущее, казалось, сделалось одним безответным вопросом.
Как всё это могло произойти?
Мука объяла любимый голос, подняла до визга, а затем разбила вдребезги.
- Больно… - охнула Мимара с тюфяка, на котором лежала с грязным покрывалом поперёк выпирающего живота - голая и поблёскивающая в свете тусклого фонаря. – Как же боооольно!
Она вновь вскрикнула. Когда она извивалась, её тень, протянувшись через всю комнату, корчилась на полу и стене...подобно пауку, и Ахкеймион не мог не думать об этих чёрных вытянутых конечностях, изгибающихся вокруг выпуклой и такой же чёрной грудины.
- Так больно! – терзаясь очередным спазмом, выдавила она из себя. – Что-что-что-то не так, мамочка, что-то не так! Слиииишком больно!
Эсменет, скрестив ноги, сидела сбоку, протирая ей лоб влажной тряпицей.
- Всё так, как и должно быть, милая, - сказала она, улыбаясь так уверенно, как только была способна. - В первый раз всегда больнее всего.
Она провела тканью по щеке Мимары и этот образ заставил старого волшебника затаить дыхание, ибо под определёнными углами, в определённых сочетаниях света и тени мать и дочь отличались друг от друга лишь возрастом, будто бы перед ним сейчас предстала одна и та же женщина, разделённая между временами.
- Шшш… - продолжала Благословенная императрица. – Молись, чтобы он не был таким упрямым как ты, Росинка… Я когда-то промучилась с тобою два дня!
Мимара как-то странно сморщилась – улыбнулась, понял он.
- Нет.. – сказала, она, пыхтя. – Не называй меня так!
- Росинка-Росинка-Росинка…- протенькала Благословенная императрица. – Я звала тебя так, когда ты…
-
Это была её третья по счёту вспышка, но Ахкеймион вздрогнул в этот раз так же сильно, как и в первый.
Эсменет же, напротив, не повела и бровью, продолжая уверенно улыбаться и по-прежнему помогать дочери, успокаивая и утешая её.
- Шшшш…Шшш… Пусть всё пройдёт. Пусть всё закончится.
- Прости меня, мама.
Что-то скребло внутри него, побуждая бежать прочь. Эсми потребовала, чтобы он остался и помогал, хотя единственное, что он был способен делать, так это выкручивать собственные руки.
- Это же ты натворил! – обвиняющее сказала она, и он понял, что она лишь для вида простила его за связь с её дочерью. Поэтому он был вынужден остаться, и теперь лишь молча стоял, наблюдая за происходящим и чувствуя себя так, будто весь мир вдруг превратился в глиняный кувшин, всё больше и больше наполняющийся насекомыми. Даже его собственные внутренности, казалось, начали ползать по внутренней поверхности его кожи. Здесь не было места ни одному мужчине, не говоря уж о столь старом и измученном. Это были женские таинства, слишком глубокие, слишком уязвляющие истиной, слишком грубые и влажные для бесчувственного, высохшего мужского сердца.
И, кроме того,
Дыхание Мимары стало не таким тяжёлым, а затем и вовсе неслышным. Ещё одна передышка между схватками.
