Она пристально глянула в его неумолимое лицо, но намёк на поражение уже сквозил в её повадках. При всей своей материнской стойкости, стоя в тени своего богоподобного Императора, она внезапно показалась ему податливой и хрупкой.
- Что случилось?
- Ты видела. Он убил Сорвила, сына Харвила, Уверовавшего короля Сакарпа.
И тогда он почувствовал это – слабость, присущую тому, кто принуждён был столь долго обитать в тени пустоты столь нечеловеческой. И понял, как сильно это исковеркало её – необходимость служить человеческими вратами, через которые в мир являлись нечеловеческие души, и любить тех, кто в ответ мог лишь манипулировать ею. Быть ещё одной матерью-китихой. Побуждение освободить её охватило его, жажда спасти не столько их настоящее, сколько прошлое, желание вырвать её из тисков катастрофических последствий его собственных решений. В этот миг он был готов на что угодно, лишь бы суметь вернуться назад и, уступив её мольбам, остаться с ней и любить её все эти годы на сырых берегах реки Семпсис…
На всё, лишь бы не покидать её ради сареотской библиотеки.
- Но почему? Разве он вообще знал его?
- Он думает, что Сорвил был убийцей. Он говорит, что увидел это на его лице, и он верит в то, что говорит.
В голосе Келлхуса слышалась нежность и даже ласка, но эти чувства были словно бы приглушёнными, сделавшиеся с годами тусклыми и осторожными, как и всякая ложь, сотворённая в осознании неизбежного неверия.
- И оно было? – спросила она с напряжением в голосе. – Было ли у него на лице…это самое убийство?
- Нет. Он был Уверовавшим королём... Одним из наиболее преданных и благочестивых.
Благословенная императрица просто смотрела на него, оставаясь совершенно непроницаемой, если не считать плещущейся в её глазах муки.
- Так значит Кель просто…просто…
- Его невозможно исправить, Эсми.
Задумавшись, она опустила взгляд, а затем повернулась и направилась обратно во чрево Умбиликуса.
- Оставь его, - бросил Келлхус ей вслед.
Она остановилась, не столько взглянув на него, сколько лишь повернув подбородок к плечу.
- Я не могу, - ответила она вполголоса.
- Тогда
Её взгляд скользнул по лику её Господина и Пророка.
- Значит, буду остерегаться, – сказала она, - так, как я остерегалась своего мужа.
И, повернувшись, Благословенная императрица исчезла в огромном шатре.
Келлхус с Ахкеймионом смотрели ей вслед и на какой-то миг показалось, что со времени Первой Священной войны не минуло ни дня и они стоят, как стояли тогда, будучи друг другу желанными спутниками на общем мрачном пути. И старый волшебник вдруг понял, что ему более не нужна храбрость, чтобы говорить с ним.
- Там – в Ишуаль, мы видели место, где вы держали своих женщин…где дуниане держали своих женщин.
Осиянное ореолом лицо кивнуло:
- И ты считаешь, что именно так я использовал Эсми – как ещё одну дунианскую женщину. Для умножения собственной силы через потомство.
Казалось, что это, скорее, какое-то воспоминание, нежели произнесённые здесь и сейчас слова.
Старый волшебник пожал плечами.
- Она считает также.
- А что насчёт тебя самого, старый наставник. Ведь будучи адептом Завета, тебе доводилось видеть в людях орудия, инструменты достижения целей. Сколько невинных душ ты бросил на чашу весов супротив вот этого самого места?
Старый волшебник сглотнул.
- Никого из тех, кого я любил.
Улыбка, и утомлённая и грустная.
- Скажи мне, Акка… А каким во времена икурейской династии было наказание за укрывательство колдуна в пределах Священной Сумны?
- Что ты имеешь в виду?
Теперь настала очередь Аспект-Императора пожимать плечами.
- Если бы шрайские рыцари или коллегиане раскрыли бы тебя в те годы, что бы они сделали с Эсми?
Старый волшебник изо всех сил старался изгнать обиду из своего взора. Это именно то, что всегда и делал Келлхус, вспомнила рассвирепевшая часть его души - всякий раз разрывал неглубокие могилы, всякий раз ниспровергал любую добродетель, которую кто-либо пытался обратить против него.
- Ра-разные времена! – запинаясь, пробормотал он. – Разные дни!
Святой Аспект-Император Трёх Морей воздвигался перед ним воплощением бури, засухи и чумы.
- Я тиран, Акка. Самая кошмарная из душ этого Мира и этой Эпохи. Я истреблял целые народы только для того, чтобы внушить ужас их соседям. Я принёс смерть тысячам тысяч, напитав Ту Сторону плотью и жиром живых… Никогда ещё не было на свете смертного столь устрашающего, столь ненавидимого и настолько обожаемого, как я…
Произнося эти слова, он, казалось, воистину разрастался, увеличиваясь сообразно их мрачному смыслу.
- Я именно то, чем я должен быть, дабы этот Мир мог спастись.
Что же произошло? Как случилось, что все его доводы – справедливые доводы! – стали чванством и развеялись в дым?
