Друз Ахкеймион пал на колени, рухнув на проклятую землю Шигогли более старым, разбитым и посрамлённым, нежели когда-либо. Он протягивал вослед Аспект-Императору руки, лил слёзы, умолял…
- Келлхус!
Святой Аспект-Император остановился, чтобы взглянуть на него – явственно проступающее в темноте видение, омерзительное из-за гнилостной бездонности Метки. Впервые Ахкеймион заметил множество человеческих лиц, выглядывающих из сумрака разбитых вокруг палаток и биваков. Щурясь во тьме, люди пытались понять значение слов древнего языка, который Келлхус использовал, чтобы скрыть от них суть этого спора.
- Лишь это… - плакал Ахкеймион. – Пожалуйста, Келлхус… Я умоляю.
Его сотрясали рыдания. Слёзы пролились ручьём.
- Лишь это…
Единственный удар сердца. Жалкий. Бессильный.
- Позаботься о своих женщинах, Акка.
Старый волшебник вздрогнул, закашлявшись от внезапной и острой боли, пронзившей грудь, и вскочил на ноги, разразившись приступом гнева.
- Убийца!
Никогда прежде слова не казались столь ничтожными.
Анасуримбор Келлхус взглянул на вознёсшиеся к небу Рога – огромные, мерцающие угрожающе-злобным блеском.
- Что-то, - оглянувшись, изрекла чудовищная сущность, -необходимо есть.
- Мамочка? – позвало маленькое пятнышко темноты.
Эсменет сняла чехол с фонаря, держа его в вытянутой руке – в большей мере стремясь поберечь глаза от яркого света, нежели для того, чтобы в подробностях разглядеть чрево шатра. И всё же, она увидела пустые углы, вздутые швы, провисшую холстину, потерявшую цвет и приобретшую за долгие месяцы пути множество грязных разводов и пятен. Она вдыхала запахи плесени, сырости и тоскливого уныния – всего того, что осталось от предыдущего владельца.
Было что-то кошмарное в том, как его образ в какой-то момент вдруг просто возник перед ней – явственно видный на этом пыльном, земляном полу. На лице у него, как это бывает у только что проснувшихся детей, было написано какое-то жадное, взыскующее выражение. От Кельмомаса исходило раскаяние, ощущение беды и нужды, но взгляд его скорее отталкивал, нежели манил, вызывая в памяти все совершённые им злодеяния – так много вопиющих обманов и преступлений.
Что она здесь делает? Зачем пришла?
Она всегда находила особую радость в том недолгом времени, пока её дети ещё оставались малютками – в их крошечных, гибких, льнущих и ластящихся к ней телах. В их беспечных, легкомысленных танцах. В их суетной беготне. Например, в случае Сервы, она поражалась спокойствию, которое обретала, просто наблюдая за тем, как девочка бродит по Священному Приделу. Это было своего рода глубокое удовлетворение – отрада, которую тела находят в проявлении беспокойства в отношении других тел – тех, что они породили. Но память о радости, что её тело всегда испытывало от вида Кельмомаса, сопровождалась ныне ощущением безумия, исходящим от всего, недавно открывшегося ей – и тогда образ его словно бы распухал перед её глазами, будто её сын был каким-то наростом, мерзкой кистой, уродующей шею Мира. Сидящий перед нею маленький мальчик - существо, которое она так лелеяла и обожала -превратился в живой сосуд, наполненный ядом и хаосом.
Она выдохнула и пристально взглянула на него.
-
- Ты никогда не узнаешь… - перебила она его, голосом столь громким, будто находилась сейчас на шумном рынке, - и никогда не поймёшь, что значит иметь ребёнка…
Теперь он ревел.
- Он-он
- Перестань реветь! – завизжала она, наклонившись и прижав локти к талии. Руки её сжались в кулаки. – Довольно! Довольно с меня твоих уловок и обмана!
- Но это правда! Правда! Я спас Отцу жи…
- Нет! – вскричала она. – Нет! Прекрати притворяться моим ребёнком!
Эти слова ударили его, будто тяжёлый, мужской кулак.
- Я твоя мама. Но т-ты, ты Кель - никакой не ребёнок.
И тогда она увидела это…ту же самую пустоту во взгляде, которую она ранее научилась видеть в других своих детях. Настороженность. Как же она не замечала этого раньше?
Он был таким же, как и остальные. Калекой. И даже более изувеченным, нежели прочие - из-за своей способности казаться иным…из-за умения имитировать человеческие чувства, подражать людям. И тогда вся чудовищность случившегося вновь обрушилась на неё. Смерти. Разрушения. Ужасающая правда об этом ребёнке.
Эсменет рухнула на четвереньки, извергнув в пыль кусочки полупереваренной конины – всю ту малость, что ей ранее удалось съесть. Она сморгнула с глаз неизлившиеся слёзы, почти ожидая, что он воспользуется этой её слабостью, чтобы канючить или браниться или подольщаться или внушать ей что-то. Или даже, как предупредил Келлхус, чтобы убить её.
Но он просто наблюдал за ней, будучи безучастным как всякая истина.
